Вспотело светило дневное,И нефтью пропахли дворы,И город качается в зное,Лиловый от банной жары.И бьется у каждого домаМетельный летающий пух,Блистающий и невесомый,Неуловимый на слух.Он химикам лезет в пробирки,И снегом заносит цеха,И виснет под куполом цирка,И липнет на строки стиха.Как бабочек туча, как птицыКаких-то неведомых стран,Летит над асфальтом столицыБесшумный горячий туман.И в запах бензина и пота,В дурманы углекислоты,В испарину жаркой работыВрывается запах мечты.Не каждый ли в городе встречныйВдыхает его глубоко,И это не запах аптечный,И дышится людям легко.Он им удлиняет прогулки,Он водит их взад и впередНочами в пустом переулкеИ за сердце чем-то берет.Им головы кружит веселыйМедовый его аромат,И кажется — люди, как пчелы,На темном бульваре жужжат.Как будто слетелись за медом,Чтоб в соты домов унестиХоть капельку летней природы,Попавшейся им на пути.
Все — заново! Все — заново!Густой морозный парОберткой целлофановойОкутал наш бульвар.Стоят в мохнатом инееКосматые мосты,И белой паутиноюОкутаны кусты.Покрыто пылью звездноюСтекло избы любой,Гравюрами морозными,Редчайшею резьбой.Деревья, что наряженыВ блестящую фольгу,Торчат из черной скважиныНа новеньком снегу.И каждому прохожему,И вам, и даже мнеПробить тропу положеноПо снежной целине.И льдины, точно лилии,Застыли на воде,И звезды в изобилии,Какого нет нигде.
118
Написано в 1957 году в Москве. Чуть-чуть не было исключено из «Огнива» из-за последней строфы, ради которой и написано все стихотворение.
Птица спит, и птице снитсяДальний, дальний перелет,И темница, и светлица,И холодный лед.И зарницы-озорницыПробегают взад-вперед,Будто перьями жар-птицыУстилают небосвод.Быстро гаснут эти перья —И чернеет сразу мрак,Знаю, знаю, что доверьеВ русской сказке — не пустяк.
119
Написано в 1957 году в Москве.
1957
Притча о вписанном круге
Я двигаюсь нынче по дугам,Я сделался вписанным кругом.Давно я утратил невольноСвой облик прямоугольный.И мне самому непонятно,Что был я когда-то квадратным.Я сыздетства был угловатым,Во всем и за всех виноватым.Углы мои — с детства прямые —Я нес на дороги живые.Мне было известно заране:О камень стираются грани.Скривился отчетливый угол,И линия сделалась кругом,Чтоб легче по жизни катиться,А главное — не ушибиться.Искавший ответа у молний,Я стал осторожно безмолвным.Всего я касался лишь краемИ стал чересчур обтекаемВ сравнении с бывшим собратом,С другим неуклюжим квадратом.Легко пифагорово времяРешило мою теорему.Решило и доказало,Со мной не стесняясь нимало.Модели начерчены вьюгой,Полярным магическим кругом:Былого квадрата ненужностьЛегко превратилась в окружность.
Стекло обледенело,Блестит резная запись,В ночной метели белойСкитается анапест.Летят снежинки-строфы,Где ямбы и хореи,Как блестки катастрофыРазгрома в эмпирее.Их четкое строеньеЕще с времен Гомера —Точь-в-точь стихотвореньеСтаринного размера,Един закон сцепленья,Симметрии вселенной,Сложенья и деленьяИ четкости отменной.Снег падает устало,Снежинки давят плечи,Стихи — это кристаллы,Кристаллы нашей речи.
120
Написано в 1958 году в Москве. Стихотворение — пример исследования с помощью моей системы, с включением правил стихосложения в их классической форме Это стихотворение могло бы быть более четким, более убедительным, если бы заменить две первых строки последней строфы, как и предлагал мой редактор. Но оказалось, что этого почему-то сделать нельзя, и я пожертвовал логикой и законченностью. Эта логика и законченность есть в моих вариантах.
Не гусиным — лебединымНапишу письмо пером,Пусть бежит к тебе по льдинамВ половодье напролом.Напишу — и брошу в водуЛебединое перо —По ночному ледоходуЗасияет серебро.И в такую холодинуРазобрать не сможешь ты,Лебедь это или льдинаПриплывет из темноты.Приплывет перо на скалы,Ледяное как звезда,Никогда ты не слыхалаЛебединой песни льда.Никогда ты не слыхалаЛебединой песни льда,В час, когда ночные скалыБьет весенняя вода.
Вот солнце в лесной глухоманиТечет в ледяное окно.И кажется — сыплют в туманеС небес золотое пшено.В лесу, возле каждой тропинки,На жестком и рыхлом снегуРассыпаны эти крупинки,И я их собрать не могу.
Голый лес насквозь просвеченСветом цвета янтаря,Искалечен, изувеченЖестким солнцем января.Там деревьям надо витьсяИ на каменном полуПодниматься и ложиться,Изгибаться вслед теплу.Он рукой ломает слезы,А лицо — в рубцах тайги,В пятнах от туберкулеза,Недосыпа и цинги.Он — Колумб, но не на юге,Магеллан — без теплых стран.Путь ему заносит вьюгаИ слепит цветной туман.Он весной достигнет целиИ наступит на хребтыВ дни, когда молчат метелиИ когда кричат цветы.Он слабеет постепенно,Побеждая боль и страх,И комок кровавой пеныПузырится на губах.И, к нему склоняясь низко,Ждет последних слов жена.Что здесь далеко и близкоНе поймет сейчас она.То прощанье — завещанье,Завещанье и приказ,Клятвенное обещанье,Обещанье в сей же час.Продолжать его деянья —Карты, подвиг, дневники,Перевалам дать названьяИ притокам злой реки.Ключ к природе не потерян,Не напрасен гордый труд,И рукой жены домеренГероический маршрут.Он достойно похороненНа пустынном берегу.Он лежит со славой вровень,Побеждающий тайгу.Он, поляк, он, царский ссыльный,В платье, вытертом до дыр,Изможденный и бессильный,Открывает новый мир,Где болотные просторыОкружил багровый мох,Где конические горыВулканических эпох.
124
Написано в 1958 году в Москве. Первые две строфы и последняя — строфы старого стихотворения. Только надо «багровый», а не «пурпурный» по звуковым соображениям. Одно из «постколымских» стихотворений, долг Черскому, на могиле которого я бывал (проезжая мимо).