Чтение онлайн

Я все борюсь с искушением попытаться призвать йар-хасут. Посвистеть, песенку провоцирующую спеть. Может кончиться плохо, но в тот раз я же справился? Теперь недалекие болотные карлики — как их там, «вышние»? — не кажутся грозной опасностью. Вот если «низшие» йар-хасут услышат — тогда да, капец котенку. Но всю дорогу Шайба строго следил за соблюдением известных ему правил, при гноме экспериментировать не хотелось. А вот теперь, когда я убрел подальше…

Начинаю тихонько насвистывать, потом напевать:

— Дождем веки размыло, меняй шило на мыло…

Ноль эффекта.

Показательно четкими жестами — чтобы Карась видел! — сгребаю обнаруженную кладку, сам прибавляю громкость:

— Меняй гада на тварь, меняй свет на фонарь…

Без толку!

— Когда траблы и требы, меняй землю на небо…

Не-а. Болото и болото. Хтонь опять прикидывается обычной сибирской местностью — не хочет играть по-моему. Только вот лезвоящеры в сибирских болотах не водятся.

Ну ладно, скорлупы я насобирал прилично, да и целых яиц несколько штук. Пора нести в общак. Ого, тут уже второй мешок набивают! Первый Карась официально затянул стяжкой — готов.

По этому случаю — торжественный обед хлебом. У Шайбы обнаруживается «ссобойка» в контейнере, и гном чинно орудует ложкой, отсев подальше ото всех. Охранники подкрепляются из каких-то тюбиков, похоже на космическое питание. Карась жрет бутерброд в фольге, пахнущий колбасой, еще и надменно на нас поглядывает, козлина. И газировку пьет из бутылки, а у нас опять по кружке воды на рыло. Правда, на этом месте мухи начинают одолевать старшего воспитателя особенно сильно.

— Гортолчук! — шипит Карась на Бледного. — Ну-ка!!!

— Они сами, Вольдемар Гориславович! На сладкое прилетели. Вы просто газировку уберите…

— Баллы тебе уберу, гнида ушастая!

Эльф кривится, изображает напряжение. Мухи исчезают.

После обеда Шайба распределяет оставшиеся сектора болотца:

— Вы, туды, стало быть, а вот вы — туды!

Дальние места, там уже даже камышовые заросли слегка. Но все участки смежные.

— Заканчиваем — и к дому двигаем, — постановляет он. — По дуге.

Но пока что мы двигаем собирать остатки яиц. Ребята радостные, даже Аглая: всем по плюс тридцать! Только я не весел. На что день потрачен? Ни о мире ничего нового не узнал, ни магии не обучался. Просто помог местной администрации обогатиться на ингредиентах. Наверняка ж половина налево уйдет! И план больше вызнать о болотных жителях провалился. Даже Шайбу об истории рода не расспросишь — и Карась подслушивает, и Шайба на болоте молчаливый.

Идем, слегка в отдалении топает сапогами охранник. Второй с Карасем остался.

— Однако, еще один мешок не наполним, — изрекает Бледный. — Мои подданные мне говорят, тут больше нет кладок. И в ближайших окрестностях — тоже нет.

Это он мух так зовет — «мои подданные». Интересный персонаж.

— Слыш, Бледный, а чо твои подданные осенью такие кусучие? — интересуется Гундрук, схватив муху на лету ладонью. — Летом вроде бы не так жрут. А осенью…

— Отпусти! — вопит Бледный. — Много вы понимаете! Это совсем другие мухи, не те, что летом были.

— Да вроде бы те же самые, — удивляется Гундрук.

— Нет! Это другой вид. Летом везде домовые мухи, а осенью появляются мухи-жигалки. Им белок нужен, чтобы потомство оставить, вот они и кусаются. Тебе жалко, что ли? Здоровый как бык!

— Ваще-то жалко, нехрен меня никому кусать, — здраво замечает урук, но жигалку из ладони выпускает.

Эльф коротко ему кланяется.

На нас «отличники» внимания не обращают, а Карлосу и достойные Тарантино диалоги про мух тоже неинтересны. Идет и бормочет:

— Шестьдесят баллов, блин, ни о чем… Вот бы мешок этими земляными яйцами набить… Слышь, Бледный! Точно не можешь найти земляные кладки? Бляха-муха, я бы тогда проставился по полной программе, зуб даю…

— Нету, — мотает блондинистой башкой эльф. — Точно.

— Моргл! — яростно восклицает Гундрук: именно в этот момент чахлая березка, невесть как выросшая среди камыша, хлещет ему по роже, небрежно отпущенная Карлосом.

Мы все вздрагиваем.

Что-то… Что-то случилось!

Мир моргнул — вместе со мной и с Гундруком, и, кажется, вместе с остальными.

Мы куда-то перенеслись!

Нет больше жухлых камышей и открытого пространства. Стоим посреди полянки, вроде как на пригорке. Вокруг лес — впрочем, не шибко впечатляющий, те же кривые лиственницы и ольшаник. Явно не через полмира телепортировались.

— Мать моя гоблинесса, — потрясенно бормочет у меня за спиной Степка. — Строгач, мы где вообще?

Стремительно оглядываюсь. Степка — последний! Передо мной — банда «отличников», Карлос, Бледный и Гундрук. Сзади Степка.

А остальные — Аглая, Фредерика, Вектра, не говоря уже об охраннике — шли чуть дальше. Они попросту исчезли! Вернее, это мы… Оттуда исчезли. Оказавшись тут.

— Э, что творится? — рычит Карлос.

Я непроизвольно хватаюсь за браслет: как долбанет сейчас током! Мы же, считай, отдалились на недопустимое расстояние от охранника! Но нет: никакой кары не следует. Почему? Мы… в каком-то особом пространстве? Или снова шутки со временем?

Гундрук мгновенно сгруппировался — нюхает воздух, как Тихон, и ушами, кажется, шевелит. Бледный застыл, точно изваяние. Кажется, даже глаза прикрыл.

— Тихо! — произносят одновременно оба.

Но Степка молчать не может.

— Вот это мое почтение! — шепчет гоблин. — Вот это ядрен батон!

В центре поляны возвышается гриб — «кровавый мухомор». Размером… размером с грибок, что у нас на детской площадке стоял. Только толщиной с тумбу для афиш! Страшно подумать, какой лезвоящер прятался в глубине этого грибочка! К счастью для нас, тело гриба разворочено: тварь, вызревшая внутри, давно уже выбралась из мухомора наружу. И я очень надеюсь, что этот ящер усох, сколлапсировал, или как им там положено бабьим летом! А не прячется где-нибудь за ивой.

От мухомора тянутся по земле какие-то трубки, напоминающие больше всего набухшие вены, проступающие под дерном. Радиально расходятся по пригорку, ветвятся, уходят вниз. Сама мякоть чудовищного гриба будто бы и подсохшая, но не совсем: сочится противной сукровицей. И сосуды эти подземные вроде как уже затвердевшие, однако не до конца. Фу, блин!

А главное…

— Поднимите дерн, — сипло командует Бледный, над макушкой которого уже вьется мелкая мошкара, а по штанинам карабкаются многоножки.