Чтение онлайн

Оба великих воителя были правы, и Лодочнику внимание приятно.

— Давненько уж не было клева, — сетует он. — Вот раньше! У-у! Раньше, случалось, такой улов!

— А кого вы здесь ловите? — не удержавшись, всё же встревает гоблин. — Каких рыбов?

У Степана временами дислалия, давно уж заметил. Когда волнуется. Он говорит, «это у нас имейное».

Лодочник ухмыляется:

— Дык в основном человеков. Раньше еще лаэгрим попадались, а один раз — у-уу! Вот такого урука поймал! Черного, как сом под корягой.

Степан затыкается, а я думаю, как бы лучше сформулировать.

— Что вы говорите! Очень интересно. А откуда они в реке… берутся?

— А кто переплыть сам пытается, — поясняет дед. — Ну и кого Карбалык не схарчит, тех, стало быть, я выуживаю.

— А Карбалык — это кто?

Дед указывает костлявым пальцем куда-то в туман, где темнеет крупный массив, принятый было мною за маленький островок.

— Хэ-хэй, Карбалык!

В ответ остров содрогается. Да и берег содрогается тоже! Потому что дедов Карбалык, что бы это такая за тварь ни была, разинул пасть и ревет! Что-то среднее между «р-р» и «му-у», как десяток турбин от боинга.

Половину тумана сдувает, Степка со страху приседает на корточки. Вдали различима туша, поросшая кустарником и осокой, по бокам два белесых глаза, посередине вот это орало.

Вода в реке начинает бурлить — и в ней точно щупальца замелькали. Прямо на берег сейчас полезут!

— А-а, там осьминоги! — вопит Степан.

— Хорош, Карбалык! — велит Лодочник, и монстры утихомириваются. Гладь реки моментально приходит в безмятежное состояние, и туман наползает снова: как в старой игрушке про зомби против растений.

— Какие еще осьминоги? — недоволен дед. — Откуда у нас в Изгное осьминогам взяться? Миноги, а не осьминоги, тюрик! Но ты их бойся: ногу такому как ты откусят и не подавятся.

Ладно, дедуля продемонстрировал силу. Продолжаю дипломатические маневры:

— А зачем кому-то понадобилось через реку переплывать?

— Вот и я говорю: зачем? — соглашается Лодочник. — Сидели бы тут со мною на бережку. Ан нет: выбраться хотят.

— А с той стороны, — уточняю я, — выход?

Бельма карлика дергаются — даже будто бы трещина прорезается.

— С той стороны — Изгной. Меновые ряды, селения, дворец Хранителей, сердцевина Изгноя… Да ты вроде знать это должен, как тебя? Никто?

Прозвище ему явно не нравится: произнося его, карлик кривится, словно чует какой-то подвох. Но соблюдает уговор.

— Должен, — соглашаюсь я, — просто не понимаю: если там — Изгной, а им надо наружу… То зачем же они туда доплыть пытаются?

Лодочник со значением хмыкает:

— Тут дело тонкое! Что наверху, то и внизу, смекаешь? Самый-то главный, торный выход наружу — он как раз в самой глуби. Соображаете?

«Ну да, — хочется мне сказать, — конечно, соображаю: выход из данжена — в конце данжена». Но удерживаюсь.

Зато Степка кивает:

— Это как если взять рот и жо… — тут я отвешиваю Степану нормального такого леща, и гоблин почти влетает своим гордым носом в кучу барахла.

— Мудрое наблюдение, уважаемый. Но нам бы все же какой-то менее радикальный способ выйти наружу. Не через… гхм… сердцевину Изгноя. Его мы непременно навестим, но не в этот раз. Нужно подготовиться. Зная народ йар-хасут, я уверен, что вам известны… хм… и другие пути наверх, кроме главных.

Бельма старика опять дергаются. Широкие ноздри — тоже. В своем закаменевшем ватнике он напоминает черепаху, которая тянет голову на тонкой шее из панциря.

— Какой-то ты… Неправильный отросток…

— Никто, — напоминаю я, — то есть Некто Никто. Поэтому и неправильный. Ну так что насчет выхода?

— Хи-итрый, — снова тянет старик. — Столько узнал от меня, а о себе ни слова не рассказал. Так не пойдет, отпрыс… тьфу ты… Никто, конечно. Сыграем в игру?

…В игру.

Лодочник тащит из мусора перекошенную шахматную доску, а потом — мешочек с камнями. Камни самые обычные, такие здесь повсюду под ногами — черные и белые, обкатанные водой до гладкости.

— В какую игру? — уточняю я осторожно, чувствуя, как напрягается спина. — В шашки? Какие правила?

Лодочник, вытряхнув камушки из мешка, пересыпает их из ладони в ладонь. На морщинистой морде — транс, пальцы поглаживают каждый камень с нежностью.

— Вот это приятное, — бормочет он, выхватив белый камень и поднеся его к незрячему глазу, словно способен разглядеть что-то своим бельмом. — Новый год, конфеты, ящик с игрушками… мр-мр-мр… деревянный, с газетой на донышке… канцелярские скрепки… сова с белой посыпкой, зеленая…

Камушек ложится на доску с тихим стуком.

— А это тяжелое, мр-рм… — он катает черный камень между ладонями. — Скорая помощь, ехать в больницу или не соглашаться…

Черный камень встает рядом с белым.

— А тут окончание школы! — белый камень почти подпрыгивает в его руке. — Шампанское на выпускном… — белый.

— Обучение грамоте в земской школе! В двадцать лет! — опять белый, и в голосе слышится чужая радость. — Государев букварь бесплатно для всех!

— А это Великая война началась… — черный камень падает на доску тяжело, со стуком.

— А это пошли с отцом на синематограф! Бородатый гном крутит ручку… — белый легко порхает на свое место.

Лодочник один за одним выкладывает самые обычные камни… И мы со Степкой совершенно другими глазами начинаем смотреть на здешнюю гальку под ногами. Она усыпает берег толстым слоем, хрустит под ботинками.

Ладно, гоблин глядит скорее с недоумением, переминается с ноги на ногу. А вот я… Я тоже начинаю что-то слышать.

Те самые шепоты, бормотание, выдохи. Теперь они складываются в слова. В образы у меня в голове. В пустяковые, смутные картинки — стоит лишь захотеть увидеть или услышать. Цветной ковер на стене с выцветшими розами, тень на ступенях парадного в полдень, выцветшая фотокарточка в треснувшей рамке… «Колька, вынеси попить!», «Нужна гистология», «За многолетнюю службу…» Но гораздо, в сотни раз больше других воспоминаний. Старинных. Древних! Воины рубят друг друга саблями, кровь брызжет на утоптанную землю, уруки в мохнатых шапках скачут по степи на низкорослых конях, плывут струги с парусами по широкой реке…