Чтение онлайн

Гоблин Шурик тоже стал дрыхнуть чуть меньше, когда в расписании у воспитанников появились реальные занятия по физкультуре. В основном парни и девушки всё так же бегали вокруг корпусов, но иногда Шурик мог раздухариться и дать им разминку, а то и правильные движения кому-то поставить. В особенности они спелись с Гундруком: гоблин даже принимал у этой орясины какие-то индивидуальные зачёты по прыжкам со скакалкой и кульбитам на бревне. Один раз они специально устроили на бревне ледяную корку – Стёпа потом после них нос расшиб и очень переживал.

Но в основном Шурик всё так же проводил время в койке и кемарил – свары Лукича и Маратыча не занимали его нисколько. Это был мой самый молчаливый сосед. Если не считать его храпа!

Таким образом, всю неделю я носился словно белка в колесе. Едва успел передать через любезную Татьяну Ивановну частное письмо опричному подполковнику Коле Пожарскому. Старый друг после всех моих злоключений от меня не отвернулся и продолжал деятельно интересоваться моей судьбой. Местным надзорным органам мы с ним оба не доверяли, поэтому переписка шла по неофициальным каналам обычной почтой, в обход цензуры господина Беломестных.

Преподавание! Лопнула батарея! Проверка контура! Воспитательные беседы! А задремлешь днем – тебя будит Маратыч, что-то передать Лукичу. А лично они не общаются.

Поэтому… Между моей беседой с Бугровым и визитом к Фёдору Дормидонтовичу Беломестных, начальнику нашего заведения, прошло время. И всю эту неделю я вертел в голове слова Никиты, который – как ни крути! – а был прав.

Толку-то от покрашенной спортплощадки? От «кулька», где теперь можно купить печенье? Да даже от доступа к финотчетности? То есть, конечно, всё это важно. Формирует у наших ребят привычку к самостоятельности и всё такое.

Но главного у них нет.

Свободы пускай не решать – понимать хотя бы, что вообще для них исправление. Они здесь – зачем? Потому что турник покрасить – дело благое, но вроде бы мы тут не по этому поводу собрались.

…Тук-тук.

– Кто там пришел, Немцов? Заходи давай!

Перешагивая дверь кабинета Федора Дормидонтовича, я был исполнен идей . Но…

– Почему холодно, как у пингвина в жопе, Немцов, а?! – встречает меня Дормидонтыч.

Действительно, в кабинете прохладно.

– На три градуса выше, чем в казармах, – отвечаю я, чувствуя укол досады.

Что ж он мне сразу пытается указать место, а? Меня подобными мелочами не пробить, конечно. Только вот я с серьезным разговором пришел! Но начальству, похоже, похрен.

– Ваше! – тут же орет Беломестных, – высокоблагородие! Понял? Ты чего, Немцов? Особенным себя возомнил? У нас тут незаменимых нет!

Ей-богу, он сейчас скажет «выйди и войди как положено».

Опускаю глаза долу.

– Так точно, Ваше высокоблагородие. Понял. Виноват.

– Ну так вот, Немцов! Я у тебя, стерлядь, не спрашиваю, сколько в казармах! Я у тебя, понимаешь, спрашиваю: почему! У меня! В кабинете! Холодно! Как у снегурки! В…

– У пингвина, Ваше высокоблагородие. Всё-таки у пингвина.

– Совсем охренел?!

Я произвожу пару несложных трюков: в кабинете становится немного теплее, а вот орет Дормидонтыч не очень громко. То есть, он, конечно, сильно орет… но мне слышно не очень. На него мне воздействовать браслет не дает – а на давление в комнате ведь могу же!

Дормидонтыч громко сопит, смотрит на меня, как солдат на вошь. Решает, что хватит с него. Или с меня. Буркает:

– А ну, чаю дай!

Чайник у него в углу кабинета, аккурат за бюстом Дмитрия Иоанновича. Горячий.

– В чашку налей и сахару ложь побольше, – командует Дормидонтыч.

– Ложь во спасение, – откликаюсь я.

– Чего?

– Ложь во спасение – это неправильно, говорю. Правильно – «клади».

– Немцов, ять! Потрынди мне тут. Три ложки ложи, понял? С горкой.

Я выполняю его указания, начальник хватает чашку и начинает со вкусом сёрбать, погружая роскошные усы в чай.

– Ну, чего пришел? Говори.

– По двум вопросам.

Стараюсь держаться максимально корректно – мне важно, чтобы он меня услышал и согласился. Плохо вот, что Егор недавно уехал. Нужно было с ним вместе идти на прием.

– По двум, ишь… Излагай.

– Вопрос первый – так называемая «отрезочная».

– И что там стряслось?

– Ничего не стряслось, Фёдор Дормидонтович. Но стрясётся. Если этот притон не закрыть.

Поскольку начальство любит, чтобы ему сразу предлагали решения, я и предлагаю:

– Готов заняться этим вопросом. У меня уже доски отмеряны и профнастил: заколотим вход аккуратно, надежно. Красиво.

Смотрю в моргающие глаза Беломестных: тот не въехал. Надо пояснить:

– Подвал этот, кроме отрезков, никем не используется. Давайте его попросту закроем? Вы только добро мне дайте, Федор Дормидонтович.

– Хе! Много ты понимаешь!

Его высокоблагородие допивает остатки чая.

– Ты, Немцов, хоть и ученый, и маг к тому же, а в этом деле не разбираешься.

Кажется, его очередь пояснять.

– По-твоему, Немцов, зачем нам система эта? Отличники, масса, отрезки? А?

Любопытно, что это второй вопрос, по которому я пришел. Отвечаю:

– Система эта, во-первых, нужна для контроля. Чтобы было возможно и наказание, и поощрение: движение по шкале и вниз, и вверх.

– Кумёка, Немцов! А второе?

– Во-вторых, Федор Дормидонтович, есть поговорка такая: хочешь что-то проконтролировать – измерь. Ваше ведомство тут занимается исправлением воспитанников, – сбиваюсь на миг, – воспитанников и нас, взрослых. Так вот. Чтобы контролировать исправление, нужна шкала. В нашем случае – на браслете. Желтый, зеленый, красный. Ведь так?

– Молодец, соображаешь, доцент, – радуется Дормидонтыч. – И сказал хорошо как, а? «Хочешь проконтролировать – измерь…» Цицерон! Я теперь тоже так говорить буду! Ну-ка, налей мне чаю еще!

Ей-богу, не ожидал, что Беломестных знает Цицерона. А впрочем, может, я о нем чересчур плохо думаю? Подполковник всё-таки! С жизненным опытом мужик…

– Только насчет отрезков ты не прав, – просвещает меня мужик с жизненным опытом. – Учет, контроль… Это еще не всё! Вот скажи мне, кто там у нас в отрезках?