Чтение онлайн

– Заблуждаетесь, молодой человек, - Метревели пригубил из бокала, аккуратно промокнул губы салфеткой.
– Историю знать надобно. Саидабдуллу с семейством отправили на Украину.

– Вот тебе и раз!
– удивился Борька.
– На излечение, что ли?

– На исправление, - усмехнулся Сандро Зурабович.
– На перевоспитание, если угодно.

Он пригладил указательным и большим пальцами подстриженные щеточкой седые усы и ласково взглянул на Рудакова.

– Произнесите тост, Андрей.

– Я?
– растерялся Рудаков.

– Ты-ты, - заверил Борька.

– Ну что ж, - Андрей помолчал, собираясь с мыслями, но ничего путного на ум не приходило.
– Давайте выпьем за людей.

– Смотря за каких!
– запротестовал Борька.

– За всех. За веселых и грустных, за злых и добрых, за сильных и слабых. Просто за людей.

– И за то, чтобы они становились лучше, - докончил Метревели.
– Отличный тост.

...Разошлись далеко за полночь. Борька тотчас завалился спать, а Андрей вышел на балкон и долго стоял в темноте, жадно вдыхая резкий осенний воздух, напоенный запахами моря и опавшей листвы. Далеко, у самого горизонта, плыл пароход искрящийся разноцветными огоньками сгусток жизни в безбрежном океане ночи.

Приезд Борьки Хаитова нарушил размеренный ритм жизни Андрея. Полетели к чертям ежедневные утренние прогулки. По вечерам Борька тащил приятеля то в театр, то в кино, то просто посидеть в ресторане. В пансионат возвращались поздно, но при том Борька еще часа два торчал у Андрея - играли в шахматы или просто болтали о том о сем.

Андрея все это порядком утомляло. Но вместе с тем он был благодарен Хаитову: чем позже уходил он спать, меньше времени оставалось на мучительное ожидание рассвета, который приносил с собой освежающее забытье.

Днем частенько наведывался Метревели. Элегантный, всегда в безупречно отутюженном костюме, он первым долгом настежь распахивал дверь на балкон, категорически отметая все возражения.

– Здесь, батенька, дышать нечем. Опять всю ночь никотином травились?

Борька, если он при этом присутствовал, возмущенно фыркал и поспешно убирался восвояси, а Андрей натягивал вязаный свитер и, виновато улыбаясь, выслушивал нотации и наставления доктора. Были они противоречивы и порою спорны, но всегда неизменно доброжелательны. К тому же слушать Сандро Зурабовича было интересно, и однажды Рудаков спросил как бы невзначай:

– А вам не кажется, что в вас умер писатель?

– Туда ему и дорога!
– не моргнув глазом ответил Метревели.
– Льщу себя надеждой, что был в свое время неплохим эскулапом. А это, знаете ли, куда более важно.

– Для вас?
– поинтересовался Андрей.

– И для окружающих тоже!
– резко отпарировал доктор.

Они помолчали. Выше этажом кто-то включил радиоприемник, и негромкая скрипичная мелодия закачалась на невидимых крыльях над золотистыми кронами деревьев, медленно тая в синеве осеннего неба.

– Должно быть, это здорово - всю жизнь делать людям добро, - задумчиво произнес Андрей.

– Это вы о ком?
– вскинул кустистые седые брови Метревели.

– О вас.

– Бог ты мой, до чего же вы молоды!
– усмехнулся доктор.

– Я не прав?

– Возможно, правы. Но ведь об этом не думаешь ни тогда, ни потом. Просто честно живешь на земле.

– И все?

– А что же еще?
– искренне удивился доктор.

Андрей прошелся по комнате, остановился у балконной двери, закурил.

– Счастливый вы человек, доктор. Все у вас просто и ясно.

– А у вас нет?

– А у меня нет.

– Усложняете, голубчик.

Рудаков затянулся сигаретой, стряхнул пепел за барьер. Чайка заложила над парком стремительный серебристо-белый вираж, разочарованно прокричала что-то визгливым старушечьим голосом и опять устремилась к морю. Андрей проводил ее взглядом, усмехнулся.

– Чему вы улыбаетесь?
– спросил Метревели.

– Завидую.

– Кому?

– Ну хотя бы вам. Даже чайке. Все знают, что им надо, зачем живут. Возьмите ту же чайку: прилетела, не понравилось, улетела обратно...

– Вы очень скучаете по дому?

– У меня нет дома, - ответил Андрей, чувствуя, как тоскливо сжимается сердце.
– Это не ностальгия, доктор. Это другое. Не знаю, смогу ли я вам объяснить...
– Он помолчал. Понимаете, я родился и вырос на равнине. В маленьком плоском городке. Хива, может, слышали? Хотя, что я говорю, - вы же там бывали. Вам это нетрудно представить. Сонное, размеренное бытие. Солнечные, похожие один на другой дни. Ночи лунные или звездные с обязательной трескотней колотушек элатских сторожей. Одни и те же примелькавшиеся улочки, лица, разговоры.

Я мечтал о больших городах с широкими светлыми проспектами и площадями, на которых и дышится как-то по-особенному глубоко и радостно, с ежедневной, ежечасной новизной ощущений; о городах, где живут интересные добрые сердцем, умные люди, и чтобы всех их узнать, не хватит целой жизни.

И вот - десятилетка позади. Выпускной вечер. Прощание со школой. Рассвет на бастионе Акших-бобо. Бывшие одноклассницы в белых платьицах. Брызги шампанского на белесой, тысячелетнего замеса глине крепостной стены. Последний взгляд на окутанный синеватой дымкой город детства...

Андрей сделал несколько затяжек подряд и затушил сигарету.

– Первые дни я ходил по Одессе сам не свой от счастья. Каждый дом казался мне шедевром архитектуры, каждый встречный - венцом человеческой эволюции.

Он улыбнулся и покачал головой.

– Наивно, правда?

– Как знать.
– Метревели задумчиво провел по усам большим и указательным пальцами.
– Наверное, все мы этим переболели. Продолжайте, что же вы?

– По отношению к зданиям мой восторг еще можно понять. Что же до людей... Вы были в Одессе?

Метревели кивнул.

– Помните оперный?

– Ну еще бы!

– На стипендию не очень-то разбежишься. Но я старался не пропускать ни одной премьеры. А потом еще долго сидел в скверике и любовался театром. Ночью он как-то особенно красив. Скверика, собственно, не было. Во время войны разбомбили угловые здания против театра. Восстанавливать их не стали, просто убрали мусор, разбили цветники и поставили скамейки.

Из обрубленной стены нелепо торчали кирпичи, и дверь с улицы вела прямо в темный, словно туннель, коридор. Дверь почему-то никогда не закрывалась, и однажды ночью меня окликнул оттуда чей-то маслянистый голос: