Чтение онлайн

Медленно, преодолевая непомерную тяжесть, шевельнулась мысль: птица? Откуда?

И так же медленно и трудно Андрей осознал: птица поет в нем самом.

– Ну что?
– голос Гоги доносился глухо, как сквозь толстый слой ваты. Бешено колотилось сердце. Подавляя подступившую к горлу тошноту, Метревели глотнул и заставил себя открыть глаза.

– Кажется, удалось.

Перед глазами качались оранжево-фиолетовые круги.

– Спать, - прошептал доктор.
– Ужасно хочется спать. Который час?

– Полночь скоро.

– Скажи сестре, пусть введет глюкозу Андрею и мне.

– Хорошо, дядя.

И Метревели скорее понял, чем почувствовал, как кто-то взял его за руку и стал осторожно закатывать рукав.

А за распахнутым настежь окном загадочно мерцала звездами по-южному теплая осенняя ночь. Усыпанный серебристыми блестками бархатный занавес между прошлым и будущим простирался над черепичными крышами сонного приморского городка, над угрюмым небытием Андрея и полным тревог, сомнений и надежд забытьем Сандро Зурабовича Метревели, тревожными предчувствиями шагающего по еле освещенной фонарями улице Гоги, по-детски безмятежными сновидениями его дочери Ланико и пропахшим дымом бесчисленных сигарет бессонным одиночеством Борьки Хаитова.

Окрашенный по краям отблесками уходящего и нарождающегося дня океан тьмы покрывал полпланеты, медленно сдвигаясь на запад. В Анадыре и Петропавловске-на-Камчатке уже наступило утро. Во Владивостоке выезжали на улицы первые рейсовые автобусы. Куранты на Сквере Революции в Ташкенте мелодично пробили два часа. В Хиве, городке, где родился и вырос Андрей, сонно перекликались трещотки сторожей-полуночников. Москвичи и рижане, досматривая последние телепередачи, готовились ко сну. А в окутанном осенними туманами Лондоне шел всего лишь девятый час, и мальчишки-газетчики, перебивая друг друга, выкрикивали на оживленных, расцвеченных огнями реклам перекрестках заголовки вечерних газет.

Утро пришло в палату разноголосицей птичьего гвалта за золотисто-синим проемом окна, бодрящими запахами моря и опавшей листвы, перекличкой пароходных сирен.

Метревели сладко потянулся в постели, полежал еще несколько секунд с закрытыми глазами, смакуя блаженное состояние покоя каждой клеткой отдохнувшего тела, встал с кровати и склонился над Андреем. Дыхание было ровное, пульс замедленный, но в общем в пределах нормы, лицо по сравнению со вчерашним чуть-чуть порозовело, но было все таким же бесстрастно равнодушным.

– Ничего, голубчик, - сам того не замечая, вслух подумал Метревели.
– Сегодня ты у меня проснешься. Чего бы мне это ни стоило.

Последняя фраза доктору не понравилась. Он резко выпрямился и привычным жестом пригладил усы.

– Завел панихиду с утра, старый пономарь! Все будет отлично. А теперь, - он щелкнул пальцами.
– Зарядка, бритье, умывание, завтрак!

Гоги задерживался. После завтрака Метревели справился у Зары, не приходил ли племянник, и, получив отрицательный ответ, попросил ручку и лист бумаги.

– Жалобу на племянника написать хочешь?
– улыбнулась Зара.

– Завещание, - буркнул доктор.

– Типун тебе на язык!
– суеверно перекрестилась вахтерша.
– Нет у меня ручки. И бумаги нет.

– Понятно, - кивнул Метревели.
– Знаешь, кто ты такая?

– Ай-яй!
– Вахтерша покачала головой.
– Склероз у тебя, Сандро, да? Зарема я, Цинцадзе. Вспомнил?

– Скряга, вот ты кто. Скупердяйка. Жадюга.

– Посмотрите на него?
– удивилась Зара.
– Откуда в таком маленьком человеке так много злости?

Сандро Зурабович не нашелся, что ответить, и рассерженно затопал вверх по лестнице. Бумагу и шариковую ручку он всетаки раздобыл у пробегавшего мимо аспиранта. Примостившись на подоконнике, написал что-то, сложил лист вчетверо и сунул в нагрудный карман пижамы.

Гоги застал Метревели в палате, возле окна. Доктор стоял, заложив руки за спину и подставив лицо лучам нежаркого солнца.

– Извините, дядя, с "Жигулями" провозился.

– Не надо оправдываться, родной. По глазам вижу, что врешь. Просто хотел, чтобы я отдохнул как следует. Не так, скажешь?

– Так.

– Хвалю за откровенность.

Метревели ласково взъерошил ему волосы.

– Ты вчера подал правильную мысль, Гоги. Я уверен - сегодня мы наконец добьемся своего. Андрей встанет на ноги. Начнем?

– Начнем.

И они начали.

Это открылось внезапно, словно без предупреждения включили свет в темной комнате: белесо-голубое небо над бирюзовой гладью озера и лимонно-желтая волнистая полоска барханов на границе воды и неба. И он почему-то знал, что пески эти Каракумы и что стоит ему оглянуться и он увидит глинобитный крепостной вал с воротами из мореного карагача, теснящиеся за воротами, подслеповатые саманные мазанки, и все это вместе претенциозно именуется Бадыркент *, и рядом с воротами возле крепостной стены стоят с винтовками наперевес люди в лохматых чугурмах **, низко надвинутых на светлые, не знающие пощады глаза, в длинных, шерстью вовнутрь оранжевых постунах ***, крест-накрест перечеркнутых патронташами, и сыромятных с остроконечными загнутыми вверх и назад носками сапогах.

Ему очень не хотелось оборачиваться, но обернуться было нужно, и он пересилил себя и обернулся. Все было так, как он себе представлял: и белесая громада крепостной стены, и розоватые дымки над плоскими крышами, и те в надвинутых на безжалостные глаза папахах, и офицер во френче с накладными карманами, галифе и зеркально отсвечивающих крагах.

"Чего-то ему не хватает, - ни с того ни с сего подумал Андрей.
– Ну конечно же стека".

– Решайтесь!
– отрывисто проговорил офицер.
– Вы интеллигентный человек. Не русский, наконец. Что вам до их дурацкой революции?.."

"Почему не русский?" - подумал он без удивления.

– ...дислокация отрядов, количество сабель, ожидается ли подкрепление? Взамен - жизнь...

Офицер достал из кармана брегет.

– Через час отбывает караван в Персию. Довезут вас до Каспийского моря. Захотите в Грузию - извольте. За границу? Добро пожаловать.

Офицер осклабился.

– Жить-то ведь хочется?

"Жить...
– Безучастно, словно о чем-то второстепенном подумал Андрей.
– С чего он решил, что я хочу жить?" И вдруг горячая волна страха и жалости захлестнула его с головой. "Жить!
– вопила каждая клеточка его тела.
– Жить!! Жить!!! В горах сейчас весна... Снег тает на перевалах... Цветет миндаль..."

– ...никто не узнает. Эти, - офицер мотнул головой в сторону басмачей, - ни в зуб ногой по-русски. А спутники ваши не пикнут до второго пришествия.

"Спутники, - тупо повторил про себя Андрей, - спутники... О ком он?" И вдруг слепящим зигзагом боли метнулось воспоминание: грохочут выстрелы, кони мечутся в узкой ложбине, один за другим падают красноармейцы, последний мчится вдоль барханов, припав лицом к конской гриве, и, нелепо взмахнув руками, валится набок... И, словно в кошмарном сне, - медленные всплески сабель, которыми басмачи добивают раненых...