Чтение онлайн

Серое, мерно колышущееся безмолвие. Блаженное состояние умиротворенности и покоя. У него нет начала и не будет конца. Опять? Откуда эти алые сполохи?! Ярче, ближе... Не надо! Не хочу!! Пусть погаснут!!!

Не хочу? Будто я могу чего-то хотеть! Я? Что значит, я? Серый океан вечности? Или эти алые зарницы в небе? В небе... Значит, есть небо, земля, вода? Какие странные слова... Но ведь они есть - голубое небо, зеленые равнины, хрустальные реки, горы. Горы!!!

Нет-нет. Их не было. Были плоские изумрудные поля... Сады... Облака... Белые-белые... И еще было море... Теплое, синее, ласковое... Песчаные отмели... Золото, синь и голубизна... И белый парус вдали...

Не надо! Было, не было - к чему это? Все проходит. Остается только серое безликое забытье. Безмолвное величественное чередование приливов и отливов. И ничего больше. Никаких зарниц. Никаких сполохов...

– Дядя Сандро! Дядя Сандро!

Метревели открыл глаза и долго взглядывался в расплывчатое белое пятно, пока не понял, что это лицо племянника.

– Зачем... отключил?..

Гоги вздрогнул: голос доктора звучал как-то необычно: высокий, напряженно-звонкий, он словно принадлежал другому человеку.

– Вы устали, дядя. Вам надо отдохнуть.

Тупое безразличие ко всему владело сознанием. Пересиливая себя, доктор разлепил непослушные губы.

– Позови сестру. Пусть введет сердечное.

– Может, врача?

– Не надо, - язык вяло шевелился во рту.
– Делай, как я говорю. Сердечное и глюкозу. Понял?

– Да, дядя.

– Который час?

– Половина третьего.

– Ночи?

– Дня, дядя.

Метревели помолчал, собираясь с мыслями.

– Сделаем перерыв. Позаботьтесь об Андрее. Медсестра знает, что надо делать. А ты пойди отдохни.
– Голос доктора звенел, словно туго натянутая струна.
– Возвращайся к семи часам. Продолжим. Слышишь?

– Слышу.

– Ступай.

"Что у него с голосом?" - мучительно соображал Гоги, выходя из комнаты.

Внизу, в вестибюле, Гоги снял халат и хотел сдать дежурной, но та спорила о чем-то с молодым человеком у дальнего конца стойки. Парень то и дело встряхивал головой, отбрасывая со лба черный вьющийся чуб, и бурно выражал свое возмущение. Но дежурная медсестра была непреклонна:

– Сказано, нельзя, значит, нельзя! И не просите, не дам халат.

Гоги не стал слушать дальше, положил халат на барьер и уже шагнул было к двери, но тут молодой человек сделал стремительный рывок и завладел халатом.

– Мы друзья, понимаете? Выросли вместе, учились, работаем!
– голос его выражал отчаяние и решимость.
– Что значит "нельзя"? Нельзя друга в беде оставлять, понятно?!

Догадка заставила Гоги обернуться и взять спорящего за руку.

– Вы Хаитов?

– Ну я!
– воинственно вскинулся тот.
– А вы кто такой?

– Я отец Ланико.

– Племянник доктора Метревели?
– обрадовался Хаитов. Как Андрей? Вы от него идете?

Гоги кивнул.

– Ему хоть лучше? Кто его лечит? Сандро Зурабович?

– Да. Дядя Сандро постоянно дежурит в его палате. К ним действительно нельзя.

– Как же так?
– сник Хаитов.
– А я тут принес кое-что. Виноград, яблоки...

– Ему сейчас не до яблок. Простите, не знаю, как вас зовут.

– Борис.

– Не надо, Борис, возмущаться. Сестра выполняет свой долг.

– Я тоже!
– вспылил Борька.

– Вы тоже, - согласился Гоги.
– И все-таки пойдемте отсюда.

Вечером, когда Гоги осторожно, чтобы не разбудить дядю, приоткрыл дверь палаты, Сандро Зурабович встретил его нетерпеливым возгласом:

– Наконец-то! Добрый вечер, добрый вечер!
– Он успел облачиться в полосатую байковую пижаму и расхаживал по палате, заложив руки за спину, словно узник тюрьмы Синг-синг.

Андрей все так же неподвижно лежал на кровати, и желтоватое лицо его резко выделялось на фоне белоснежной повязки.

– Как самочувствие?

– Превосходно, дорогой мой, превосходно. Послушай, а можно увеличить мощность твоего "Харона"?

– "Перуна", - Гоги опустил на тумбочку увесистый сверток.
– Нино передала кое-что. И Хаитов тоже, как я ни возражал.

– А, Борис! Переживает, бедняга! Ну так как, можно?

– Поешьте, дядя.

– Я сыт. Ну что ты на меня опять воззрился? Не веришь? Медсестра приносила.

– Тогда хоть фрукты, - Гоги развязал платок.

– Ого, виноград!
– Метревели отщипнул ягоду от иссиняфиолетовой кисти.
– Свой, небось?

– Да.

– Можно или нет?

– Что?

– Не хитри, Гоги.

– Можно.
– Племянник вздохнул.
– Только зачем?

– Он сопротивляется, понимаешь? Пассивно, правда, но чем дальше, тем сильнее. И в конце концов просто выталкивает меня из подсознания.

– Ваше счастье, что он пассивен, дядя. Хотя...
– Гоги вспомнил звонкий, почти юношеский голос Метревели днем после пробуждения.
– Не так уж он и пассивен, как вы думаете. Короче говоря, мощность увеличивать нельзя. Это опасно. Особенно для вас, дядя Сандро.

– Опять за свое?!
– рассердился Метревели.
– Опасно, безопасно! Если хочешь знать, улицу на зеленый свет переходить - и то опасно. Особенно если за рулем такие водители, как ты!

– Вот видите, - усмехнулся племянник.
– Наконец-то вы это себе уяснили.

– Ничего подобного!
– доктор понял, что запутался, и окончательно вышел из себя.
– Хватит меня запугивать!.. Я всю жизнь со смертью борюсь. Профессия такая, видите ли! И еще учти, дорогой: у меня три войны за плечами.

– Знаю, дядя, - мягко произнес Гоги.
– Но мощность останется прежней.

– Вы только посмотрите на этого упрямца!
– апеллировал Метревели к несуществующей аудитории.
– Почему?

– Не заставляйте меня повторять все сначала.

Гоги устало провел рукой по лицу.

– И потом. Вовсе не обязательно бить в сетку. Пошлем мяч выше или ниже.

– Эх ты, горе-волейболист!
– Метревели презрительно сощурился.
– Кто же подает ниже сетки?

Он внезапно осекся и стал нервно теребить усы.

– Ниже, говоришь? Постой-постой... Ниже... А что? Это идея! Молодец! Заводи свою шарманку, дорогой. Попробуем.

...Где-то далеко-далеко, на границе сознания пела птица. Иволга?.. Дрозд?.. Не все ли равно! Птица пела, и хрустальные переливы ее голоса будили причудливые воспоминания. Обостренный до предела слух жадно ловил каждый оттенок ее трелей. Пичуга пела о счастье. Крошечный комочек пернатой плоти в пустыне серого одиночества ликующе утверждал жизнь, солнце, радость бытия.