Чтение онлайн

–  Я не поеду, Савва Иванович, - догнал я его и схватил за руку.

–  Нет, нельзя, надо ехать. Вы не понимаете: не поедете - виноват останусь я. Но странно как-то переманивать мастера, некрасиво как-то. Не того. Вы там долго не останетесь: вам не сладить. Поезжайте и постарайтесь сделать хорошо. Хотя хорошо-то, может быть, там и не понравится.

Таинственно улыбнувшись, Савва Иванович ушел.

В Петербурге я остановился на Большой Морской, в номерах Мухина, и тотчас отправился к директору императорских театров.

В подъезде на Театральной улице швейцар в красной ливрее, шитой черными орлами, в медалях, проводил меня во второй этаж, передав для доклада чиновнику особых поручений.

В большом кабинете, в котором потом, много позже, в течение 23-х лет, было много пережито вместе в области искусства, балета и оперы с В. А. Теляковским, - я увидел директора императорских театров Всеволожского.

Это был очень деликатный и, видимо, очень запуганный человек.

–  Я видел ваши работы в театре Мамонтова в Москве, - сказал он.
– Нам нужно быстро сделать декорации к опере «Виндзорские кумушки».
– Вы, говорят, скоро работаете, а наши не могут. Вы могли бы сделать в неделю?

–  Да. Только для этого сейчас же надобны готовый холст, сшитый, краски и двое хороших театральных рабочих, а также свет: придется писать ночью…

–  Отлично, - сказал Всеволожский и позвонил.
– Домерщикова[248], - приказал он курьеру.
– Вы только с нашими поменьше говорите, - сказал Всеволожский, когда курьер ушел.

«С какими нашими?» - подумал я.

Явился высокого роста чиновник.

–  Есть сшитый холст?
– спросил его директор.

–  Сейчас узнаю. Но мастерских свободных нет - заняты, - ответил чиновник, посмотрев вбок на меня.

–  У вас нет, а у меня есть, - сказал директор раздраженно.
– Константин Алексеевич будет работать в Таврическом дворце, в большом зале. Я скажу графу. Узнайте сейчас же о холсте…

Всеволожский опять позвонил. Пришел другой чиновник, полный, серьезный. Тоже не знал ничего насчет холста, а о театральных рабочих сказал, что отпущены на праздники.

–  Да, вот действительно время - праздники, - сказал, задумавшись, директор.
– Как быть?

–  Знаете, нельзя ли без этих затруднений, - предложил я по привычке говорить с С. И. Мамонтовым просто.
– Прикажите прислать сегодня же холст мне во дворец, а я найду маляров в другом театре.

Всеволожский дал мне пропуск в Таврический дворец и для входа на сцену в Мариинский театр.

Утром, приехав в Таврический дворец, я увидел посреди огромного зала, на полу, в куче - холсты, краски, кисти… Тут же ходили какие-то люди. Я их спросил, что они здесь делают. Они мне как-то нехотя ответили, что они - сторожа.

–  Вы не можете ли мне помочь немножко?

–  Отчего же, можно, - ответил один из них.

–  Не можете ли съездить купить в гончарной лавке простые большие горшки и столярного клею пуд?

Я записал им на бумажке, что нужно. Дал записку и деньги. А сам поехал в частные театры искать маляров.

Вернувшись снова в Таврический дворец, я попросил тех же людей помочь мне натянуть холст. Они, улыбаясь, помогали. Я разводил краски, а эти неизвестные, слоняющиеся люди, смотрели и говорили, смеясь:

–  Это дело нам незнакомо.

Рабочих, нанятых мною, эти люди почему-то не пустили, сказав мне, что нет на то пропусков. «В чем дело?» - подумал я. И хотя уже было поздно, поехал в Мариинский театр объяснить директору мои затруднения.

Директор выслушал меня и сказал, что завтра обо всем сам распорядится.

С утра я уже писал декорацию красками. В мастерскую вошел какой-то господин, отлично одетый. За ним шел ливрейный слуга в цилиндре и в пальто со светлыми пуговицами. Этот господин осмотрел декорации и, обратись ко мне, вежливо сказал:

–  Вы из Москвы?

–  Да.

–  Если вам нужен материал, то я вам сейчас же его пришлю. У меня есть издания и гравюры английской готики.

–  Очень вам благодарен. А вы, должно быть, при здешнем театре?

–  Отчасти при театре, - ответил незнакомец.

–  Вот как! Очень рад, - сказал я.
– Можете ли вы посодействовать, чтобы мне дали двух хороших театральных маляров - развести клей и краски. Эти люди, которых здесь так много болтается, ровно ничего не умеют делать…

Тогда незнакомый господин отвел меня в сторону и тихо сказал:

–  Эти люди - охрана. Вы видите за окнами, в саду, каток, горы…

–  Да. Там все кто-то катается, на санках возят друг друга какие-то военные, дети…

–  Да. Но тот, высокий, - государь. А с муфтой, вот стоит, - это государыня Мария Федоровна, а вот и наследник…

–  Да что вы?
– удивился я.
– А я все смотрю ходят там, катаются. Теперь я понимаю, отчего не пустили сюда моих рабочих…

–  Я вам советую, не приводите сюда никого, - сказал мне незнакомец строго.

–  Скажите, пожалуйста, а это ничего, что я охрану посылал за папиросами, сардинками, хлебом?

–  Ничего, - сказал весело незнакомец.

Я писал декорации и ночью. Не спал уже пятые сутки, устал отчаянно и едва ходил по холсту.

Опять пришел тот незнакомый господин. Я ему говорю:

–  Устал, какой бы допинг принять, чтобы не спать?

–  А, погодите, - ответил он, смеясь, и что-то сказал сопровождавшему его ливрейному слуге.
– А где же та декорация, то прекрасное окно?
– спросил он меня.

–  Ее взяли в театр.

–  Вы никому не скажете, честное слово?

–  Нет, а что?

–  Главное, нашим никому… Без вас смотрел декорацию государь. Он сказал: «Окно как живое, прямо стекло, но отчего внизу дверь не вырезана?»

–  Дверь раньше была, она отправлена в театр, - сказал я.

–  Да, вот что. А то и мы все думали: отчего двери нет.

Ливрейный слуга принес шампанское.

–  Шампанское дает дух. Желаю успеха, - сказал незнакомец, чокаясь со мною.

Он вскоре ушел, а я прилег на остатках холста, которые лежали в куче, и заснул, как убитый.

Я проснулся глубокой ночью. Темень. Старинные огромные люстры надо мною блистают хрусталем, отражая зимний свет больших окон. Жуть в огромном зале Потемкинского дворца. Я уже хотел встать, как вдруг, далеко, в конце зала, чей-то голос запел: