Чтение онлайн

И он, не говоря ни слова.

Спокойно вышел из дворца.

–  Его нет, уехал, - сказал чей-то знакомый голос вдали.

–  Да кто вы?
– крикнул я.

–  А, вот он где. Мы за вами. Насилу нашли. Теперь я узнал голос Саввы Ивановича.

–  Едем с нами…

Я был так рад увидеть Савву Ивановича. С ним был певец Чернов[249].

–  Что же вы здесь ночью делаете впотьмах?
– удивился Мамонтов.

–  Дописывал декорации, устал ужасно и заснул на холстах.

–  А я уже два дня как приехал, искали вас. Сейчас два часа. Едем к Донону[250]. Этот дворец Потемкина - такая красота…

Когда мы садились в сани, у подъезда дворца была тихая зимняя ночь. Одинокий фонарь освещал снег, большие деревья старинного сада темнели кущами. Духом Петербурга дышало огромное здание Таврического дворца.

В ресторане Донона, у вешалки, Чернов, увидев меня, рассмеялся: я был весь в красках. Мы прошли в кабинет.

Мамонтов сказал, что искал меня, спрашивал в номерах Мухина, там говорят - ушел и не приходил. Были и в Таврическом дворце, но туда не пустили: «Это уж вот Чернов добился».

Я рассказал про охрану дворца и как туда никого не пускают.

–  Ага, так вот почему об вас меня спрашивали в Москве. Полицмейстер Огарев о вас дал отзыв: «Прекрасный молодой человек, но повеса».

–  Но почему повеса?
– удивился я.

–  И я его спросил, - сказал Савва Иванович.
– Он ответил: «А так-то вернее…»

–  Какой-то придворный приходил ко мне в мастерскую, - рассказал я.
– Очень любезный человек. Мы с ним шампанское пили…

–  А кто же этот придворный?

–  Воронцов-Дашков.

–  Послушайте, да ведь это же министр двора[251].

–  А я и не знал, просил его маляров мне поискать…

–  Эх, вы, другой бы на вашем месте…

–  Не браните меня, Савва Иванович, тут все не по-нашему, не по-московски. Тут чудеса, если не чепуха: много разных начальников сцен, костюмерных, монтировочных, декораторов, помощников освещения, главных помощников; потому на афишах пишут - «обувь Пироне»: в чем дело, почему Пироне? Потом еще «бутафор-гробовщик», еще «наши-ваши»…

–  Какой гробовщик?
– удивился и Савва Иванович.
– Какие «наши-ваши»?

–  Есть какие-то «наши», а кто это, я сам не знаю…

–  Но вы меня послушайте, - оживился вдруг Савва Иванович, - вчера я в Панаевском театре слушал молодого артиста: фигура, руки, голова все - красота; а голос - превосходный; тембр - ну что и говорить. И откуда?
– говорят, с Волги. Сапожник был, певчий. Шаляпин. Ритм - удивление. Россия! Вот это будет певец. Русская опера воссияет. Вот кто будет «Борис», «Опричник», «Грозный», «Руслан», «Фарлаф». А живет этот Шаляпин на Песках; искал его недели две, на квартире нет, и неизвестно где.

И это было первое, что я услышал в моей жизни о Федоре Ивановиче Шаляпине.

* * *

На генеральной репетиции в Мариинском театре я говорю осветителю:

–  Первый софит потушите.

–  Не могу-с, - ответил он.
– Спросите Домерщикова, они заведуют.

–  Но ведь я отдал вам записку об освещении.

–  Не могу-с, они заведуют.

В поисках на сцене Домерщикова я видел много молодых людей в вицмундирах, которые смотрели на проходящих артистов. Все молодые люди были озабоченные и утомленные, к ним подходили артисты и что-то просили, но они как-то не слушали, Чувствовалось, что это главные люди на сцене, которые заводят эту машину и управляют ею.

«Не это ли есть „наши“?» - подумал я.

Уже поднялся занавес, когда пришел Домерщиков.

–  Первый софит потушить надо, - сказал я ему.
– А то окно пропадает.

–  Ну, уж простите, - ответил Домерщиков.
– Освещение - это я. В этом не уступлю, хоть что. Хорошо ведь и так, чего вы еще хотите.

«Ах, горе», - подумал я и расстроился ужасно. Никогда бы не мог Савва Иванович сказать мне, как этот петербургский чиновник: «Освещение - это я». Нет, я здесь не останусь.

Моим соседом по креслу оказался один московский знакомый Ларош[252].

–  После репетиции едемте в «Малый Ярославец»[253], - сказал нам обоим Домерщиков.

Дорогой в «Малый Ярославец» я сказал тихо Ларошу:

–  Невозможно тут, трудно.

–  Какой вы чудак, - сказал Ларош.
– Вас, вероятно, Домерщиков задел… Так он же должен показывать, что делает дело. Он сейчас едет на извозчике сзади с Чайковским. Ему тоже о музыке говорит. Что же делать?

–  Разве это Чайковский, что с вами в партере сидел?

–  Да. А что?

–  А я думал - тоже какой-нибудь чиновник.

–  Верно. Он похож на чиновника, - засмеялся Ларош.
– Только у него глазок есть. Когда он о музыке говорит, у него в глазах поэт виден. Он понимает. Но должен уступать тоже.

* * *

«Малый Ярославец»… Поднимаемся по лестнице во второй этаж. Небольшие комнаты, половые напомнили Москву, трактир. За столом я все смотрел на Чайковского.

–  Очень хорошо. Директору нравится, - выпив рюмку, сказал мне Домерщиков.

–  Сад бы ему дать написать, - заметил Чайковский, показав на меня.

–  Ну, нет, - ответил Домерщиков.
– Это уже Бочаров[254]. И не заикайтесь…

–  Я ведь только прошу, - говорил Чайковский.
– Чтоб видно было, что дом там, березка, ну как у нас всегда в деревне. А подальше так - липы. Поместье. А то деревья неизвестно какие написаны, непохоже на сад, на Россию. Зачем-то там всегда сзади горы большие. А у меня - просто Россия, не нужно мне гор.

–  Ну, уж это простите, - возражает строго Домерщиков.
– Музыка - музыкой, а ландшафт - ландшафтом. Что же это будет: береза, липа. Крапиву еще захотите. Этого никак нельзя. Петербург здесь, столица, а не просто как-нибудь так, город. Какой же тут интерес смотреть деревню? Сад у меня на даче посмотрите, а не в театре. И так удивляться будут - варенье варят и поют. А чем бы хуже, если бы венки из цветов плели?…

Чайковский и я смотрели в тарелки.

* * *

И. А. Всеволожский был доволен исполнением мною декораций и сказал мне наедине:

–  Вот что, сделайте эскизы к «Фаусту», только ничего не говорите «нашим», - они все против. Я пришлю за ними Кондратьева[255]. Я вам могу предложить хороший оклад и аршинные. Вот я начал рисунки, посмотрите…

И он показал мне свои маленькие рисунки костюмов.

–  Ну что?
– спросил он.