Корабль дураков; Избранное
Шрифт:
Клянет, ругает, презирает,
А то и драку заведут,
Все поломают, перебьют,
Все изорвут от злости в клочья,
Покоя нет ни днем, ни ночью.
Храни господь нас всеблагой
От жизни дьявольской такой!
Когда в семействе мир и лад,
Ганс Сакс тому бывает рад.
Есть подле Регенсбурга 219 братство —
218
Упрямый монах и кувшин. — 12 ноября 1557 года. Сюжет заимствован у Вальдиса.
219
Регенсбург — город в Баварии.
Картезианское аббатство. 220
Монах там престарелый жил,
И он весьма заносчив был,
Высокомерен и спесив,
Упрям, надменен и сварлив.
Ничто не мило потому
В монастыре было ему.
Ему мешали стар и млад
Тем, что молитвы говорят,
Ему заутрени мешали,
Ему все службы докучали,
И в капитуле и в застольной
Всегда сидел он недовольный.
В монастыре старинном том
Все было вечно не по нем.
220
Картезианское аббатство — монастырь католического монашеского ордена картезианцев. Название ордена происходит от местности Шартрез (лат. Cartusia) в Бургундии, где в XI веке и был основан картезианский орден. Картезианцы отличались строгостью своего монастырского устава.
Считал он, что любое дело
Он сам бы выполнил умело
И лучше, чем велит устав.
Был у него строптивый нрав.
Он за деяния свои
Дня не жил без епитимьи. 221
Что день, когда ночной порой
Не мог он обрести покой:
То замурлычет где-то кот,
А то петух вдруг запоет,
То воет волк, то заскребут
В подполье мыши, то доймут
Его клопы, то птичий гам,
То квакают лягушки там,
То спать мешает лай собак, —
221
Епитимья — церковное наказание, накладываемое духовным лицом и заключающееся в продолжительной молитве, усиленном посте и т. п.
Покоя не найти никак.
Он в келье жил две-три недели,
Потом в другой селился келье,
Но он и там недолго жил,
Покоя все не находил.
Так он терзался целый год.
И вот к игумену 222 идет
Сказать о том, что в этом месте
К нему не сходит благочестье
И божьей благодати в нем
Нет ночью, ни тем паче днем.
Тем о своем он состоянье
И завершил повествованье,
Что попросил о разрешенье
222
Игумен — настоятель мужского монастыря.
Хоть месяц жить в уединенье,
В лесу, где скит укромный был,
Где некогда отшельник жил.
Там он покой найти мечтал.
Игумен спорить с ним не стал,
И он, лишь разрешенье дали,
В тот лес, что Прюльским 223 называли,
Пошел, чтоб святость обрести.
С собой решил он унести
Из монастырских стен один
Лишь только глиняный кувшин.
В кувшин он воду набирал
В ручье, бежавшем между скал.
Однажды богу он молился
223
Прюль — деревушка, позднее слившаяся с Регенсбургом.
В своем скиту и восхитился
Вокруг стоявшей тишиной.
А сам подумал — здесь покой
Я обрету, и, видит бог,
Здесь буду жить я без тревог,
Тут скоротаю без помех
Я свой отшельнический век.
Торчал огромный гвоздь в дверях,
И на него всегда монах
Кувшин свой вешал, и его
В часы моленья своего
Всегда он задевал. Вот раз,
Наткнувшись на кувшин, тотчас
Его со злобой выставляет
За дверь. А солнце припекает.
Был жаркий день, вода согрелась,
И пить ее уж не хотелось,
И хлеб сухой пришлось жевать.
Он в келью внес кувшин опять.
Пускай кувшин теперь в углу
Стоит на земляном полу,
Чтоб холодна была водица.
И надо же опять случиться,
Чтобы он темной ночью встал
И вновь читать молитву стал,
И вновь, колени преклоняя,
Кувшин, наполненный до края,
Толкнул, и келью затопил,
И, рассерчавши, завопил:
«В кувшин не иначе, как бес,
Чтобы подгадить мне, залез».
И снова утренней порой
Кувшин, наполненный водой,
Чтоб сохранить прохладу в нем,
Монах повесил над столом.
Когда же он обедать сел
И хлеб свой монастырский ел,
Пить захотелось вдруг ему.
А он ко времени тому
Забыл, куда кувшин девал.
И, чтоб найти его, он встал,
И свой кувшин задел плечом,
И воду вылил ту, что в нем,
Всю на себя, и весь промок.
Уж тут сдержаться он не мог!
Пошел ругаться, что есть сил,
И оземь свой кувшин разбил,
И, гнев не в силах удержать,
Осколки принялся топтать…
Крушил их вдребезги старик
И вдруг задумался на миг:
«Да ведь всему виной я сам!
Нетерпелив я и упрям!
При нетерпении моем
С кувшином глиняным вдвоем
Я не ужился. Невдомек,
Как жить в монастыре я мог
С монахами. Моя вина
Теперь мне самому видна.
Ведь мне вредит не кто иной,
Как только нрав упрямый мой.
А если мне и впрямь нужна
Для размышлений тишина,
Я буду более терпим.
Отныне странностям своим
Не буду следовать ни в чем.
Свой день заполню я трудом,
И тем я людям долг отдам.
Я в монастырь вернусь, и там
Теперь я буду терпелив.
Свой вздорный норов укротив,
Жить с братьями я буду рад».
На третий день оставил брат
Лесную келью. Возвратился
В свой монастырь, там поселился,
И в нем монашеское пенье
Не вызывало раздраженье,
Теперь он был доволен всем,
Так что исправился совсем.
Вот так-то и пришел покой
К нему и к братии другой.
И шванку тут конец. Итак,
Теперь увидеть может всяк,
Мужчины, женщины и дети,
Что недовольный всем на свете,
Все в этом мире обругав,
Коль у него строптивый нрав
И злой язык, имеет свойство
Себе доставить беспокойство,
И, хоть весь мир им обличен,
Но видят все, что стоит он.