Чтение онлайн

Повсюду виднелись следы отгремевшего боя. Как обычно, создавалось впечатление, что кто-то здесь опорожнил контейнер с мусором. В изорванной листве — скомканная бумага, то тут, то там сиротливо лежали одинокие солдатские ботинки, валялись нераспечатанные консервы из сухих пайков, заскорузлые от крови бинты, оброненные армейские шляпы, пустые магазины, разорванные тканые ремни от рюкзаков, винтовки, саперные лопатки. Повсюду вспаханная разрывами мин земля. Вся эта картина красноречиво повествовала о горячке вспыхнувшего здесь боя. Джунгли полностью утратили свой изначальный облик. Везде валялись вырванные из земли куски красной почвы, отчего создавалось впечатление, что тут поработал пьяница на экскаваторе. Мелкая поросль деревьев и кустарника была скошена подчистую, что также говорило о том, сколь отчаянный тут шел бой. Обычно джунгли наполнены разными звуками: сводящим с ума жужжанием насекомых, стрекотанием и щелканьем птиц, воем животных. Сейчас же вся живность попряталась, отчего стояла непривычная для этих мест гробовая тишина.

А еще ни единого дуновения ветерка. Окружающему миру было совершенно плевать на то, что тут случилось. Влажный плотный воздух, казалось, можно было пощупать и отодвинуть руками в сторону, словно занавес.

Посреди всего этого хаоса виднелась небольшая прогалина, на которой лежало четыре аккуратных ряда застегнутых наглухо мешков, в которых, судя по очертаниям, находились останки тел. Мешки охраняла пара ребят из другого взвода. Они, нервно оглядываясь по сторонам, смолили сигареты.

В тот момент я был немного не в себе, а к горлу подкатывала дурнота, за что я корил подгулявшую лазанью и консервированные венские сосиски из сухого пайка, который я наскоро заглотнул, не жуя, как только получил приказ срочно явиться на вертолетную площадку: взлет был намечен на четыре утра.

И вот теперь я глядел, задрав голову, на дерево и гадал, кому принадлежат останки. Американцу? Сказать точно не представлялось возможным, хотя версии озвучивались самые разные. Подошло еще несколько солдат, и вскоре под деревом уже стояло пятеро вооруженных до зубов пареньков. Ни одному из нас еще не успело стукнуть двадцать. Задрав головы, мы сдвинули каски на затылки и сняли темные очки, чтобы разглядеть жуткую находку получше. Время от времени кто-то ненароком наступал в лужу запекшейся крови, которая по консистенции уже стала напоминать студень.

Откуда-то донесся вскрик одинокой птицы, и мы все повернули головы, радостные оттого, что услышали привычный, знакомый звук. Постепенно вокруг начала подавать голоса и другая живность, и в этом гомоне слышалась надежда, что когда-нибудь здесь все вернется на круги своя.

Гнулись к земле кроны оставшихся деревьев, в воздух поднимались лежащие на земле обломанные ветки: на посадку заходил «хьюи». В воздухе стоял запах изорванной пулями листвы. Мы огляделись по сторонам и прикинули по скошенной пулями поросли, где именно сидели в засаде вьетконговцы.

С рисового поля тянуло навозом. Там жевал жвачку вол, стоявший по колено в коричневой жиже. Я отер рукой пот, заливавший глаза. Солдаты стояли рядом со мной молча. Кто-то громко отхаркался и сплюнул. Зашел на посадку следующий тяжелый вертолет. Еще один из солдат закурил, а рядовой первого класса Хермон Гиллеспи из-под Атланты, что в штате Джорджия, присел на корточки и в изумлении устремил взгляд вверх, приоткрыв рот, словно лишился дара речи и преисполнился трепета при виде уникальнейшего шедевра изобразительного искусства.

— Никогда такого раньше не видел, — сказал он тихо-тихо, чтобы никто не услышал.

Солдаты, окружавшие его, как и он сам, были крутыми как яйца дембелями, им оставалось служить всего месяц. Такие со смехом обсуждали, как отстрелить башку человеку из ручного пулемета «браунинг», или с непроницаемыми, спокойными лицами рассказывали, что белый фосфор при попадании на человеческую кожу шипит совсем как яичница на раскаленной сковороде.

Но тут дело иное.

— Думаю, его специально туда подвесили, — произнес Гиллеспи чуть громче, достал из набитого нагрудного кармана пакетик сахара и с невозмутимым видом высыпал его себе во флягу.

— Я тоже такого никогда не видел, — подал голос Андерс. Он был ветераном и служил в нашем взводе медиком. Близилась к концу его вторая командировка во Вьетнам, а это означало, что навидался он тут такого, что его и вправду уже ничем не удивишь. Андерс достал маленькую жестяную баночку, отвинтил крышку, зачерпнул деревянной палочкой-шпателем белый антисептик, высыпал его на сгоревшую на солнце шею и принялся размазывать. Затем взял пластиковую бутылочку, которую таскал с собой под широченной резинкой, обтягивавшей каску, налил в ладонь репеллент и начал его втирать в посыпанную антисептиком шею. У Андерса было дичайшее раздражение на коже, напоминавшее корку пирога. Из трещинок сочилась сукровица. На его шее на шнуре висели три трахеостомические пробки. На шляпе мелом был накорябан пацифик — знак мира.

Андерс говорил как настоящий южанин, почти не шевеля губами, будто они у него парализованные, а растягивавшиеся, как жевательные резинки, слова во фразах липли друг к другу, словно перемазанные сиропом.

— Это-о-о-о… НАШ или это-о-о-о-о… ИХ? Вот в чем вопрос, джентльмены.

Он называл нас джентльменами, притом что в нашем отряде, состоявшем из рядовых первого класса, спецов и двух младших сержантов, самому старшему было двадцать два года.

Еще один солдат достал пачку французских сигарет «Житан», таких крепких, что от них немели легкие. Он уверял, что нашел их в публичном доме в Плейку, на существование которого командование закрывало глаза. Солдат закурил и, стряхивая пепел после каждой затяжки, высказал гипотезу, что бедолага налетел на противопехотную мину «клеймор». Несчастного разорвало на тысячи кусочков, а то немногое, что осталось, повисло на дереве. Эти останки надо снять и отправить домой.

Все пришли к единогласному мнению, что рядовой нес полную херню.

— В маленькой коробочке. Вот в такой, — рядовой, не желая сдаваться, расставил ладони, показывая размер, — с крошечным флажком.

— Ага, в Нью-Джерси, прямо в Форт-Дикс, — добавил кто-то.

Медик Андерс достал пакетик растворимого кофе и принялся за дело. Двигался он столь же медленно, как и разговаривал.

В такой жуткой жаре он собрался пить кофе.

Андерс налил воду в помятую металлическую кружку и принялся перемешивать грязным пальцем с таким видом, словно готовил последний кофе в своей жизни. Затем он достал таблетку сухого горючего. Поджег ее аккуратно, даже трепетно, словно перед ним свеча в церкви. Андерс никуда не торопился, словно в его распоряжении был целый день. Таблетка плюнула, едва не погаснув, но потом начала гореть ровно. Над ней появился тонкий язычок синего пламени.

— Командованию следует предусматривать такие ситуации, — заявил солдат, куривший «Житан», и снова задрал голову вверх. — Ну да, случается, от человека мало что остается, но нельзя же вот так все взять и бросить.

Нельзя вот так все взять и бросить.

Как и тысячи раз до этого, я попытался стряхнуть воспоминания, которые все равно раз за разом возвращались ко мне.

Я двинулся дальше.

Оказавшись на причале, я прошел мимо украшенных лодок с цветами, мимо лавочек, торговавших едой. Голые по пояс люди выгружали с баржи на пирс корзины, наполненные серебристой рыбой.

С реки тянуло машинным маслом и топливом. Видать, от стоявших на якоре грузовых судов, которых было уже не разглядеть в темноте. С противоположного берега доносился еле слышный шум городского транспорта. Из-за окутанных туманом огней буев донесся приглушенный гудок.

Прошлой ночью мне приснился жуткий пожар. Меня вместе с толпой незнакомцев преследовали стены бушующего огня. Незнакомцы оборачивались к пламени, замирали, кричали. Их лица были белее снега, словно заиндевевшие. Незнакомцы тянули руки, устремляя на меня умоляющие взоры, а когда я шагнул им навстречу, они пропали. Когда я проснулся той ночью в отеле, ужасно хотелось плакать, но я не мог. Меня словно закупорило.