Чтение онлайн

— Мне очень интересно все то, что вы рассказываете, — промолвил Нгуен.

— Остальное в следующий раз, — зевнул я. — Что-то я устал. Сколько у нас с вами сеансов осталось?

— Вы можете приходить ко мне сколько угодно. Точнее, сколько сочтете нужным, принимая во внимание ваши нынешние проблемы, равно как и увечья, полученные в ходе несения военной службы.

Надолго повисла благословенная тишина — доктор что-то писал у себя в блокноте. Мне понравилось, что Нгуен не пользовался компьютером. Я огляделся по сторонам. Кабинет Нгуена словно преобразился. Стены сделались выше. На полках стояли книги — плотно, одна к одной. Корешки некоторых казались мне смутно знакомыми, словно доктор спер их из моей библиотеки. Огромный стол, за которым сидел доктор, напоминал нос корабля, внезапно врезавшегося в здание больницы, проломившего стену и таким образом оказавшегося в этом кабинете.

— Я так понимаю, лекарства, которые вы принимаете, не помогают решить проблемы со сном?

— Я уже давно позабыл, что такое сон. Закрываю глаза и ворочаюсь с боку на бок.

Я приметил на маленьком столике экземпляр «Робинзона Крузо». Представил, как Александр Селькирк [4] гонится за козами по тропическому пляжу.

— У меня складывается впечатление, что вы не желаете говорить о том, что вам пришлось пережить. Вы боитесь, что я вас не пойму?

— Вас там не было. Вам не под силу это понять.

Нгуен улыбнулся так, словно таил от меня какой-то секрет, и вынул изо рта трубку. Из приоткрытых губ выплыли клубы дыма. Извиваясь, они начали подниматься к потолку, где под поддельным абажуром от Тиффани горела энергосберегающая лампа — одна из тех, которые якобы рассчитаны на десять тысяч часов работы.

— А вот, скажем, мысли о самоубийстве, — промолвил Нгуен. — В вашем случае они о многом говорят. Может, побеседуем о них? О вашей попытке повеситься? — Доктор встал, подошел к подоконнику и уставился в окно. Затем повернулся и неспешно вернулся в кресло. — Очень часто люди переживают эмоции, схожие с вашими, по прошествии многих лет после получения травмы, — поведал мне Нгуен. — Все эти неприятные мысли. Некоторое время жизнь предсказуема. А потом начинаются неприятности.

— Неприятности, — эхом повторил я.

— Люди в вашем возрасте склонны к подобным кризисам. В молодости имеется куча отвлекающих факторов. Впереди вся жизнь. Надежда. Семья. Карьера. Любовь.

Повисла тишина, слышалось лишь, как Нгуен листает страницы блокнота.

— Расскажите, пожалуйста, о солдате из ваших снов. Кстати, настоятельно рекомендую во время тура во Вьетнам своевременно принимать все прописанные лекарства. С вашей стороны будет весьма опрометчиво резко прекращать лечение. — Снова помолчав, Нгуен продолжил: — Я заметил, вы избегаете говорить о военной службе. В том числе и о наградах.

— Медалях.

— У вас их так много. Признайте, вы ведь весьма незаурядный человек.

— Я предпочитаю не говорить о наградах.

— Что, вообще ни с кем?

— Ну… если не спрашивают.

— Тогда, получается, вы очень скромны.

— Такого хвастуна и враля еще поискать.

Доктор глянул на настенные часы, напоминавшие расплавленный кусок сыра. Казалось, желтые потеки вот-вот поползут по стене. Время моего приема подошло к концу.

«Дристня», — прозвучал голос у меня в голове. Стоило смежить веки, как я сразу же увидел перед собой орду сусликов, вооруженных крошечными винтовками, несущихся в бой по рисовому полю. Это мимолетное видение, дрожавшее, словно в тропическом жарком мареве, возникло в ауре вспышки, исходившей от уголков моих глаз. Оно показалось столь реальным, что я даже посмотрел по сторонам.

Доктору Нгуену я, само собой, не сказал об этом ни слова. Он бы наверняка принялся уверять меня в том, что случившееся либо симптом отслоения сетчатки, либо предвестник надвигающейся мигрени. Очень часто воображение рисовало картины, которые представлялись мне куда более реальными, чем то, что я на самом деле видел своими глазами.

Здание главпочтамта в Сайгоне построили по задумке того же самого дядьки, который забабахал в Париже знаменитую железную башню. Стены покрывал мрамор, а над головами посетителей выгибался стеклянный потолок-крыша. Внутри главпочтамта стояла ужасная жара, наводившая на мысли о том, что коммунисты могли бы сжалиться над пролетариатом и установить кондиционеры. У многочисленных выходов над вращающимися, отделанными латунью дверьми еще виднелись следы, где некогда висели ныне сорванные таблички со старыми, французскими названиями улиц.

Очертания дверей отражались в стеклянном потолке. Школьники в синей форме стояли и показывали руками на исполинский портрет Хо Ши Мина. Гигантское знамя заливал медовый свет, струившийся из настенных светильников в форме тюльпанов. Мимо меня прошли двое монахов в красных тогах, с обнаженными плечами, шлепая грязными ногами в веревочных сандалиях. Я следил за ними взглядом, покуда их бритые головы окончательно не затерялись в толпе.

Затем я переключил внимание на торопившихся куда-то молодых парней в модной обуви на босу ногу, мятых льняных штанах и легких спортивных куртках. Парни неотрывно с серьезным видом смотрели на экраны своих телефонов. Они говорили по-английски, но не с британским акцентом, а вот с каким, я уже не успел разобрать. Когда у одного из них зазвонил телефон, юноша, прежде чем ответить, задрал голову и долго смотрел в потолок.

Я обратил внимание, что сейчас тут у всех есть мобильные телефоны. Даже старики в драных шортах и шлепанцах, едущие куда-то на мотоциклах, груженных бамбуковыми клетками с курами, — и те говорят по телефонам. Теперь можно увидеть морщинистую старуху, оживленно болтающую по мобильному и одновременно стирающую одежду в реке, совсем как ее предшественницы за тысячи лет до наших дней.

На улице лил дождь — мелкая тропическая морось, напоминавшая водяную взвесь в турецкой парной, так что я решил укрыться в старом французском соборе напротив главпочтамта.

В храме оказалось полно народу. У алтаря проповедовал священник — высокий человек с острыми, ястребиными чертами лица. Он ходил туда-сюда и орал, совсем как одуревший от кофеина пастор-пятидесятник во время проповеди со змеями. А я-то полагал, что католики не ведут себя подобным образом.

В соборе стояла невероятная жара, и все присутствующие обмахивались сборниками гимнов. На скамьях не нашлось ни одного свободного места, и потому я остался стоять позади. Священник за кафедрой пребывал в постоянном движении. Даже когда он переставал ходить, его руки время от времени подергивались, словно от ударов током.

Проповедник будто бы взмыл над полом — так высоко он воздел сжатые кулаки. Брыли на шее над тугим воротничком задрожали, и священник весь затрясся, словно его только что окунули в священные воды реки Иордан. Его било дрожью как от лихорадки, а глаза закатились так, что остались видны одни белки. На руках ярко поблескивали запонки. Проповедник снова принялся нервно ходить перед алтарем маленькими шажками. Время от времени он останавливался, чтобы свериться с Библией, из которой торчала куча закладок.

— Первое послание Петра, глава пятая, стих восьмой! — проорал священник. — Я остановлюсь на этих словах апостола чуть позже, ну а пока просто хочу, чтобы вы прочувствовали их всем сердцем. «Трезвитесь, бодрствуйте, потому что противник ваш диавол ходит, как рыкающий лев, ища, кого поглотить!»

Истертый мраморный пол храма был белого цвета, а стены отделаны светлыми деревянными панелями. С деревянного распятия на меня страдальчески взирал Христос, его раны сочились кровью. Священник будто бы сделался выше ростом. Он навис над Библией, пальцем поправил бифокальные очки на носу, после чего окинул взглядом присутствующих и быстро облизал губы.