Чтение онлайн

Я взял его в руки со всей осторожностью, словно раскаленную сковородку. Как он оказался в чулане, было для меня загадкой, хотя я помнил, как упаковывал его вместе с остальными вещами, когда переезжал сюда после продажи предыдущего дома.

Моя старая форма висела в чулане на гвозде под армейскими полевыми рубашками и зеленым мешком для белья со всяким барахлом, оставшимся после армии, к которому я не прикасался уже долгие годы. Латунные пуговицы на мундире сделались липкими, значок «За участие в боевых действиях» потемнел, погнулся, как дешевая вилка, и висел на одной цанге, а выцветший желтый аксельбант свисал с надорванного погона. Я уставился на нагрудный пластиковый бейдж, на котором столпились буквы, складывавшиеся в мою фамилию: Пржевальский.

Три ряда наградных планок съехали набок и теперь торчали из левого нагрудного кармана, отчего создавалось впечатление, что они пытаются там спрятаться от лишних глаз. Я уже не помнил, что означали эти прямоугольники кричаще-желтого, красного и синего в зеленую полоску цветов. Впрочем, не вызывало ни малейших сомнений, что они имели отношение к чьей-то смерти — жуткой и совершенно бессмысленной.

Последний раз я надевал этот мундир много лет назад, когда летел домой из Вьетнама. Мы сели в Сиэтле в два часа ночи. Демонстранты так и липли к окнам зала прибытия, размахивая транспарантами и плакатами. Когда мы с двумя приятелями шли к терминалу, один из демонстрантов подбежал к нам и стал орать, мол, ну как, вам понравилось убивать женщин и детей?

В те годы планка у меня падала быстро. Я вырвал у парня из рук транспарант, разорвал его пополам и швырнул в лицо этому прыщавому сопляку с тоненькими, как макаронины, руками. Еще подумалось, что он, наверное, больной на голову, раз не боится связываться со мной. Я чувствовал, что кончики ушей так и горят, и уже был готов хорошенько ему врезать, но тут мои приятели навалились на меня и оттащили прочь. Потом мы все втроем отправились в туалет, где переоделись в гражданское.

Я принял таблетку и начал листать альбом.

Старые исцарапанные карточки с плохой экспозицией были сделаны в основном на фотоаппарат моментальной печати «Пентакс», который я купил в армейском магазине на базе Таншоннят. На одном фото запечатлен я в том самом мундире и с дурацкой улыбкой во весь рот. В руке — пустой бокал из-под шампанского. Я стою среди столиков с изящными лампами в зале, полном мужчин в темных вечерних костюмах и дам в коктейльных платьях.

Через две недели после того, как меня выписали из больницы, я получил приказ отправиться в Сайгон и явиться в «Рекс». На крыше этой гостиницы располагался роскошный бар, в котором имело обыкновение надираться армейское начальство. В речи на торжественном приеме, организованном в фойе гостиницы, упомянули и меня. Кого только на тот прием не пригласили: и вьетнамских правительственных чиновников, и посольских работников, и важных шишек из Командования по оказанию военной помощи Вьетнаму. Ко мне то и дело подходили какие-то люди, одобрительно хлопали по спине и повторяли: «Лети, лети». Меня сфотографировал журналист из газеты «Старз энд страйпс» [6] .

— А куда это они мне предлагают лететь? — спросил я лейтенанта из отдела по связям с общественностью, которого приставили ко мне в роли дуэньи. — Твердят как заведенные: «Лети, лети».

— Успокойся, сержант. Никуда лететь не надо, — ободрил меня мой спутник, подхватывая закуску с подноса, который проносил мимо нас официант.

Несколько человек, стоявших рядом и услышавших мой вопрос, расплылись в улыбке, словно я был несмышленым ребенком, который вдруг сказал что-то невероятно дельное.

— Льет-си, — медленно произнес лейтенант. — На вьетнамском это означает «герой». Ты герой сегодняшнего вечера. Герой сегодняшнего вечера, — повторил он. — Наслаждайся.

Плотную ворсистую обложку альбома украшали нанесенные с помощью трафарета эмблемы батальона и дивизии. На расплывчатой фотографии на первой странице красовался я в коричневом бронежилете, казавшемся тонким и совершенно бесполезным. Он не шел ни в какое сравнение с кевларовыми доспехами, которые сейчас носят солдаты. Да кто теперь вообще надевает на задание бронежилет? Когда я вижу такую роскошь на каком-нибудь солдате в теленовостях, меня сразу охватывает зависть.

На фото моя каска залихватски сдвинута на затылок, а из карманов торчит пачка сигарет и тюбик со смазкой для М-16. На губе, словно тень, усики-перышки. Я стою, немного склонившись набок: плечо оттягивает вес пулемета М-60. Я в полной выкладке, в отличие от остальных находящихся рядом солдат, а значит, нацепил все это на себя исключительно чтобы попозировать.

За моей спиной — стена ангара из гофрированной стали, изрешеченная разлетевшимися осколками мины. Вход в ангар завешен парусиной, а над ним красуется эмблема нашего подразделения. По углам приземистого здания — сложенные друг на друга мешки с песком. Эти кучи мешков кренятся, словно парапеты песочного замка, построенного ребенком.

Другие на солдаты на фотографии бездельничают — камера запечатлела их в момент дуракаваляния. В юности так нравится чудить. Я помню их прозвища — мы тогда не обращались друг к другу по именам. Дебил, Лапа, Лягух, Опарыш, Вискарь, Мекс, Суперфриц, Лях ну и так далее. Папа, грек по национальности, которого на самом деле звали Минос Паппас, показывал средний палец фотографу из Юнайтед Пресс, которого прислали сделать репортаж о нашем взводе. Паппас славился кустистыми густыми усами. А еще он носил неуставные бакенбарды, спускавшиеся ниже мочек ушей, из-за чего он вечно влипал в неприятности. Грудь Паппаса крест-накрест пересекали пулеметные ленты к М-60, отчего он напоминал мексиканского повстанца. На самом деле Паппас был радистом и на задание никогда так не наряжался. Да и вообще, скорее всего, он стрелял из пулемета только в учебке. Но это никого не волновало, мы все вооружились до зубов и кривлялись перед камерой, надеясь, что снимки попадут в прессу на родине.

Один голый по пояс солдат, чьего имени я никак не мог вспомнить, сидел, прислонившись к куче мешков с песком. На его шее висел жетон военнослужащего, перетянутый черной изолентой. Вид у солдата был вызывающий, совсем как у Джеймса Дина. В мыслях он был явно далеко отсюда. Он курил, сигаретный дым скрывал часть его лица. Мятую кепи покрывали каракули, накорябанные мелом.

«Довольно этой херни», — подумал я. На меня словно вылили ушат холодной воды. Я сунул обратно в чулан и альбом, и все остальное, что успел оттуда вытащить.

Плюхнувшись на старую армейскую койку в своем кабинете, я неожиданно почувствовал прилив адреналина. Сейчас, по прошествии всех этих лет, кошмары стали куда реалистичнее, чем раньше. Передо мной словно крутили безумный кинофильм, в котором меня преследовали те, кого уже давно не было в живых. Ну а сейчас к этому опять прибавились и маленькие вспышки по краям поля зрения.

Я не знал, сколько запихал в себя таблеток. Потерял счет. Плохо дело. Прошлую ночь я не спал. Или позапрошлую. Никак не мог забыть большой кондиционированный автобус. Он едет, покачиваясь, среди рисовых полей, из которых встают призраки в рваной окровавленной форме и тычут в меня пальцами.

Когда зазвонил телефон, я как раз размышлял о том, что сейчас я в три раза старше, чем был Паппас, когда его убили.

— Сегодня обсуждали бюджет с федералами, но кое-кто, я так понял, об этом забыл.

Это был Гас Карри из пожарного департамента Булл-Ривер Фолз. По уму, мне полагалось осветить встречу с чиновниками из Бюро землепользования, поскольку к югу от города, неподалеку от нового курорта вспыхнул новый пожар и я писал об этом статью.

Кроме того, нельзя было забывать о трупе, найденном возле реки. Моя помощница отправила по факсу в отель во Вьетнаме все подробности дела, и я, пока летел домой, набросал черновик передовицы.