Чтение онлайн

– Вы чего? – тонко вскрикнул кто-то.

Не произнося ни слова, тетка набросилась на недавних обидчиков Айнур, размахивая своим оружием. С ведра капали остатки пены, из-за чего у Айнур, наблюдавшей избиение младенцев со стороны теткиной спины, даже сложилось впечатление, будто мирная мойщица окон взбесилась и готовится насмерть искусать перепуганных школьников.

Стая обратилась в бегство. Тетка, к изумлению Айнур, последовала за ними, развив поразительную скорость. При этом она не переставала размахивать своим оружием. Сторонний наблюдатель мог бы решить, что это заслуженный тренер занимается с группой спортсменов, попутно отмечая огрехи в их технике точечным приложением ведра.

Наконец группа раскололась и все разбежались в разные стороны.

Тетка молча вернулась к подъезду, не бросив на Айнур и Маевского даже прощального взгляда. Хлопнула дверь. В переулке снова стало тихо. На тротуаре осталась лежать зубная пластинка.

Никита проводил тетку ошеломленным взглядом и обернулся к девушке:

– Айнур, тебя сильно ударили? Где-нибудь болит?

Он подступился к ней с явным намерением ощупать, но как-то испуганно замер. Возникла неловкая пауза, Айнур прятала глаза и кусала губы, чтобы не разреветься.

– Ничего не болит, – солгала она. Спина разламывалась так, словно Айнур с большой высоты сбросили на камни. – Спасибо, Никита. Прости, что тебе пришлось. Я не хотела…

Я не хотела надевать юбку, которая привлекает внимание, я не хотела потерять отца, я не хотела остаться здесь одна, не хотела быть больной, поломанной, не хотела никого провоцировать, я хотела быть незаметной мышкой, а лучше – травинкой в поле, сухим молчаливым колосом под белесым солнцем.

Маевский смотрел как-то дико.

– Давай в машину, – сказал он наконец. – Тут парковаться нельзя. Хотя уже без разницы, всё равно я под камеру попал.

В квартире Гройса выяснилось, что Маевский в пылу драки порвал свитер. Айнур попросила разрешения заштопать, и вот тогда-то и рассмотрела, что эта простая на вид дерюжка связана из качественной нити, какие сегодня редко делают.

Никита за минуту разговорил бы Валентину. А она может только давиться дымом и ежиться от холода.

У Айнур на глазах выступили слезы. Только не реветь!

– Милая моя, ты чего? – Валентина подалась к ней и развернула к свету. – Устала, должно быть? Ты не переживай, здесь не всегда так будет, как сегодня. Это у тебя день был тяжелый. Пойдем-ка, тебе поспать надо… Позвони кому-нибудь из своих, поговори перед сном, успокойся. Маме позвони… Мама далеко?

От участливого ее голоса слезы у Айнур потекли еще сильнее.

– Мамы нету, – в нос прогудела она.

– А где она?

– Умерла, когда я маленькая была.

Валентина приостановилась.

– Ну папе позвони. Папа-то есть?

– Папа тоже умер.

– Давно?

И вот тут Айнур, сама не зная почему, солгала. Она подняла на Валентину залитые слезами глаза и тихо сказала:

– Вчера сорок дней было.

Эта ложь предопределила всё, что случилось затем.

Романенко ахнула, прижала ладонь к губам.

– Ох, какое горе! Ах ты девонька бедная, сиротой осталась, выходит? Или родня у тебя есть?

Айнур покачала головой: нет, нету родни.

– Меня папа вырастил…

Валентина приняла ее за плечи и повлекла в кухоньку.

– Нельзя в такое время быть одной, – вполголоса говорила она. – Надо с людьми, с кем-то, кто может папу твоего помянуть, земля ему пухом… Пойдем, пойдем.

И уже усаживала Айнур на маленький угловой диван, расставляла чашки, разливала по ним неведомо откуда взявшийся коньяк, несомненно, запрещенный.

– Сначала бутерброд откуси, потом чуть-чуть коньячку – и сразу лимоном… Давай, милая, ты как деревянная, у тебя вон пальцы скрючились, еле разгибаются…

Айнур в жизни не пила коньяка. От жаркой дряни, попавшей в горло, она сперва задохнулась, но лимон перебил противный привкус. Она вытерла слезы.

– Сколько было-то папе твоему? – Валентина смотрела на нее со странным выражением, которое Айнур не могла понять.

– Сорок пять. – Она вовремя сообразила, что настоящий возраст отца называть нельзя.

– Молодой какой… Ой, беда-беда… Что случилось с ним?

И Айнур неожиданно для себя вдруг рассказала всё, что случилось семь лет назад.

«Свой» доктор сказал тогда, что в Астане не делают такие операции. «Надо ехать в Москву». Они с папой продали всё и поехали. Айнур была до этого в Астане, и в Шымкенте была, не всю жизнь прожила в своей Чундже, но Москва ее ошеломила. Она знала, что не должна показывать испуга: ей уже четырнадцать лет, она взрослая и отвечает за то, чтобы отцу было удобно и комфортно даже в убогой комнатке, которую нашли для них дальние родственники… Она сопровождала отца по больницам, ничего не понимала из сказанного, но в конце концов как-то так решилось, что папе назначили операцию.

Это стоило дорого. Всё, что у них было. Но это был шанс.

– Такие опухоли вырезают, – говорила Айнур внимательно слушавшей Валентине. – Специальным ножом. Это не настоящий нож, только название. На самом деле – какой-то сложный аппарат. А потом нужно раз в полгода проверять, не выросли ли метастазы. Но врач говорил, прогноз хороший.

Врач был пожилой, некрасивый, с бородавкой под носом, и Айнур всё думала, отчего же он своим специальным волшебным ножом не вырежет бородавку? От него шло спокойное равномерное тепло. В его кабинете твердо верилось, что болезнь не вернется, они вылечат отца и уедут домой.

Где отец встретил того человека, Айнур так никогда и не узнала. Он не отчитывался. Уходил, проводил время с родней, знакомыми… Иногда целыми днями лежал на кровати, лицом к стене, и отказывался от еды. Лицо у него становилось, как плохая бумага в дешевых книгах. Казалось, на лбу вот-вот станут проступать серые буквы и можно будет прочитать, где у отца болит и как ему помочь. Но выступал только пот.

Айнур таскала отцу бесплатные газеты, чтобы его отвлечь.

Скорее всего, в газете он и прочел об этом лекаре.