Чтение онлайн

– Какой красивый лак у Ирины Сергеевны, – сказала она, когда открылось следующее фото.

– Да, и правда. Ирина любит всякое яркое, нарядное. Анастасия Геннадьевна ей позволила.

– А можно приблизить? – попросила Айнур. – Хочу цвет запомнить.

– Это фуксия. – Валентина увеличила руки Мукосеевой.

Айнур внимательно рассмотрела лак, облупившийся на кончиках ногтей.

– А можно еще фото вашей дочки? – застенчиво попросила она. – Такая она у вас удивительная…

Девочка ее не интересовала. Но каждое фото, над которым зависал палец Валентины, откладывалось в ее памяти. Вне работы Валентина носила зеленые блузки, розовые, светло-бежевые… Всё это шло ей куда больше, чем рабочая униформа. Наконец, когда она отмотала на полгода назад, Айнур отвела взгляд от телефона.

«Это надо обязательно рассказать Михаилу Степановичу. Он и не догадывается».

На второй день с самого утра всё пошло не так.

Во-первых, когда она чистила зубы, позвонил Михаил Степанович и сообщил, что ее работа у Левашовых закончена.

Ну уж нет!

Айнур нутром чувствовала, что уходить отсюда нельзя. Пришлось собраться с духом, потому что раньше она слушалась Гройса беспрекословно. Но его здесь нет. И вчерашнего разговора с Валей он не слышал. Так что решение будет за ней.

Закончив разговор, Айнур отключила телефон, чтобы не трезвонил, и заперла в шкафчике. Михаил Степанович, конечно, рассердится. Но он с таким энтузиазмом взялся за это дело… Вдруг она поможет найти гадалку! Тогда он будет ею доволен.

Позавтракав, Айнур приступила к работе. Вычистила санузлы, отмыла душевую кабину, а затем каждый флакон из добрых двух десятков протерла сначала влажной тряпкой, а затем сухой. Накануне Левашова отдала ей ключ от комнаты самоубийцы и предупредила, что Айнур обязательно должна делать там уборку каждый день. Очень тщательно. Не меньше часа. «Я хочу, чтобы после смерти Петруши всё сохранялось так же, как при жизни. Это самое малое, чем мы можем ему отплатить». Смотрела ласково, держала Айнур за руки, улыбалась и выглядела такой же доброй, как жена Малика, Сулужан.

Мукосеева и Валентина хлопотали каждая в своем крыле. Валя занималась гостевыми спальнями, Ирина перестилала белье у хозяйки и поливала цветы. Дом был зеленый, везде что-то цвело. Это Айнур понравилось.

С комнатой Селиванова она закончила быстро. Села возле окна. Стульчик был маленький, как для ребенка.

Что с ней вчера такое случилось? Почему рассказала про отца незнакомому человеку?

Будто кто-то подтолкнул ее под локоть и шепнул на ухо: говори правду.

Кое в чем соврала, конечно. Но про смерть папы и про Иннокентия ничего не выдумала. Будь он проклят! Лживые экстрасенсы и целители хуже воров. Вор крадет только вещи. Иннокентий украл у нее отца. А у самого отца украл не только жизнь, но и достойную смерть. Никто не должен так умирать, как ее бедный дада.

А второй раз тот же голос шепнул: теперь замолчи. Это случилось, когда дошла до папиных похорон и всего, что было потом. Айнур прикусила язык, и правильно сделала: то, что произошло с ней, никак не могло поместиться в короткий отрезок после смерти отца.

Она взглянула на часы. Всё, пора. Собрав все моющие средства, Айнур вышла и столкнулась нос к носу с Валентиной.

Горничная изумленно уставилась на девушку:

– Ты что здесь делаешь?!

– Уборку.

– Какую уборку, зачем? Кто тебе ключ дал?

– Анастасия Геннадьевна, – испуганно сказала Айнур. – Еще вчера.

– Это еще что за новости? Не смей мне врать! Ты что-то взяла оттуда?

Валентина с силой тряхнула ее за плечи. Айнур попятилась и прижалась спиной к двери.

– Анастасия Геннадьевна, – с тихим упрямством повторила она. – Вчера. Когда я с ней знакомилась. Ключ она мне дала, откуда иначе я могла бы его достать? Сказала, чтобы я каждый день с полудня до часу делала уборку в комнате батлера. Я не вру.

Валентина отступила на шаг. На бледных щеках вспыхнули пятна.

– Так, это надо разъяснить.

Она быстро пошла к лестнице.

Айнур последовала за ней, сохраняя дистанцию. «Выходит, Валентине ничего не сказали. Она не знает, зачем я здесь на самом деле. И я должна делать вид, что не знаю».

– Ирина, – запыхавшись, позвала Валентина. – Прервись на минуточку.

Мукосеева недовольно обернулась к ней. Она стояла над кроватью, заправляя свежее белье.

– Ну чего тебе?

– На минуточку, – повторила Валентина, шагнула в комнату и закрыла дверь перед носом Айнур.

Девушка села на пол, обхватила колени руками и стала ждать.

Прошло не меньше четверти часа, прежде чем дверь распахнулась. Валентина вышла, и лицо у нее было такое, что Айнур вскочила как подброшенная.

– Валя, что-то плохое? – Она пыталась заглянуть ей в глаза. – Что случилось? Ты себя нормально чувствуешь?

Ей даже не приходилось притворяться. Эта женщина была вчера добра к ней. А сейчас у нее глаза сузились в щелки и губы запали. Что могла сказать ей Мукосеева, кроме правды?

Валентина наконец обернулась к Айнур. Она рассматривала девушку, словно увидела впервые.

– Какое скотство, – тихо, с бесконечным удивлением в голосе проговорила она.

– Почему? Валя, они тебя чем-то обидели? Я что-то сделала не так?

Валентина взяла ее за руку. Вдвоем, никого не встретив по дороге, они вернулись в комнату Селиванова. Горничная открыла ключом, взятым у Айнур, и заперла дверь изнутри на два оборота.

– Сядь. – Сама она опустилась на заправленную постель.

Руки ее взметнулись, Валентина сорвала косынку, покрывавшую голову, и отбросила в сторону.

Айнур снова уместилась на детском стульчике.

– Значит, негативная энергия, – проговорила Валя и коротко, болезненно рассмеялась. – Нет, ты подумай! Они его, значит, убили, а теперь тобой, как тряпкой, подтирают пол!

– Валя, я не понимаю… – прошелестела Айнур. – Как это – убили?

– Я не знаю как! Только одно тебе скажу: Петя был такой человек, который волосок на ободке унитаза не оставлял за собой, смахивал бумагой. А знаешь почему? Считал, что после него не должно оставаться грязи. И он себе выстрелил в голову? – Она снова засмеялась, сухо и зло. – В висок? Из пистолета? Чтобы кровь осталась по всей комнате? Он ведь знал, кому придется всё это убирать! Никогда он не задал бы мне такой работы.

– Хозяйка упомянула, что он оставил записку, предсмертную, – осторожно сказала Айнур.

Левашова ей ничего подобного не говорила. Но Валентине об этом знать неоткуда.

– Ну да, оставил. А знаешь, что в той записке написано?

Айнур помотала головой.

– «Митя и остальные, простите. Устал», – процитировала Валентина. – Чтобы он родному сыну оставил такое вот сообщение? Пять слов? «Митя и остальные»? Объединил кого-то с сыном, обратился ко всем сразу? – Она скомкала косынку в кулаке. – Айнур, он в Мите души не чаял! Он на меня-то обратил внимание только потому, что я сказала, какой у него красивый и взрослый мальчик. До этого Петя на меня смотрел, как на… Не знаю, как на часы с кукушкой. Кукует ли исправно? Точно ли время отсчитывает? А тут словно проснулся. Он на всё готов был для сына… Они с Митей долго жили одни, мать бросила своего мальчика, бесстыжая женщина, ну да бог ей судья… Такого мужчину не оценила! Не разглядела, не поняла, что он за человек. Это ее вина, что он весь был душевно переломанный, искалеченный. Видела деревья, в которые молния попала? Если такое дерево сразу не сгорело, оно остается живым, но с большим черным следом, вмятиной такой, там даже прятаться можно, я маленькая в детстве как раз от грозы в таком и укрывалась… – Речь ее становилась всё более бессвязной. – А как он здесь впахивал! С утра до ночи, ни одной пылинки нам не спускал! Днем приляжет на полчаса поспать – и снова как в строю, как на битву… При Пете такой порядок был – я нигде такого не встречала. У него к этому настоящий дар был, к тому, чтобы всё крутилось как надо, день за днем, чтобы ни одного самого крошечного перебоя… Это всё он ради мальчика своего. Он этим хозяйством… дирижировал, вот. Всё под его руками пело. Как оркестр. Он с вещами разговаривал, понимал их.