Чтение онлайн

Завороженный этим зрелищем, Маевский тихо опустился на корточки перед креслом Гройса. Некоторое время он наблюдал за лицом старика. Дыхание его казалось ровным, ресницы не подрагивали. Тогда Никита стал смотреть на его руки.

Когда мячик изменил цвет, из белого став красным, он только чуть дернул головой. Но когда рисунок на карте – двойка червей, он хорошо разглядел ее при свете торшера, – при следующем повороте превратился в джокера, Маевский не удержался от приглушенного восклицания. Красный воротник вокруг ухмыляющейся физиономии схлопнулся, точно закрылся бутон тюльпана, и Маевский обнаружил, что старик насмешливо взирает на него сверху вниз.

– Извините, Михаил Степанович. – Никита смутился. – Это было потрясающе.

– Какие новости? – Гройс спрашивал так, словно отсутствовал последние двое суток.

– Корма для Прохора хватит на месяц. – С этими словами в комнату вошла Айнур.

Старик только вздохнул.

– А что вы вздыхаете? – рассердился Никита. – Мы с Айнур чудом живы остались. И добраться они, стопудово, хотят именно до вас.

Айнур поежилась.

Гройс вытащил ее из особняка, наврав Левашовой, что емкость их «магнита» переполнена и если срочно не слить негативную энергию, процесс может пойти в обратную сторону. Маевский впервые увидел Айнур в таком состоянии. Она была не просто бледная, а землистая, и тряслась мелкой дрожью. Он успел представить бог знает что, пока вез ее домой, и был уверен, что Гройс первым делом отправит девушку к врачу. Однако всё оказалось не так ужасно.

«Я не хотела идти, но шла, – повторяла Айнур, умоляюще глядя на Гройса. – Не хотела, но шла. Как во сне. Она мне улыбалась из машины». «Опиши ее, пожалуйста», – попросил Михаил Степанович.

И тут выяснилось, что Айнур не запомнила ни одной детали.

Старик покивал, словно чего-то такого он и ожидал. А затем показал ей фото женщины, с которой Пономарев встречался в кафе. Реакция Айнур сказала им все лучше любых слов.

– Ну вот что, драгоценные мои, – начал Гройс, и Маевский выжидательно замер: наконец-то что-то решится. – Время пить чай, – самым обыденным тоном закончил старик.

Чаепитие организовалось почему-то на ковре в гостиной. Все трое расселись на полу: Айнур – с очень прямой спиной, подогнув ноги под себя, Маевский – по-турецки, а Гройс – обложившись подушками. Отдернули штору с краешку, и солнечное лезвие рассекло темноту. Налетела, словно туча комарья, воздушная пыль и принялась радостно роиться в луче света.

Стало как-то повеселее.

– Знаете, она на самом деле красивая, – вдруг сказала Айнур, баюкая в ладонях пиалу.

– Кто?

– Валя Романенко. Горничная Левашовых. Сначала мне показалось, она как сухой лист. Бесцветная и шелестит чего-то там… А потом, когда она про Селиванова заговорила, в ней будто свет включили! Стало видно, что у нее глаза карие, а волосы янтарные, и свечение такое… – Она поискала слова. – Мягкое, как на иконах. Она его по-настоящему любила. Очень-очень.

– А он ее? – неожиданно спросил Гройс, внимательно слушавший девушку.

Айнур задумалась.

– Не знаю. Вряд ли. Он-то как раз внутри был сухой. Он всех людей оценивал вот с какой точки зрения: могут они в чем-то помочь его Мите – или не могут? Валентина вряд ли могла. Она простая, добрая. А еще у нее есть дочь. Ваш дворецкий постарался бы не влюбляться в женщину с ребенком. Надо, чтобы вся любовь доставалась только им с сыном. – Айнур сама не знала, откуда взялась в ней эта уверенность.

– Любопытно. Продолжай.

– А еще в нем очень много злости было, он ее хорошо скрывал. Все думали, что он сдержанный, что у него чувств мало, шутили над ним… А он правда был сдержанный и злой. Как можно работать у людей, которых так сильно ненавидишь?

– Ну, ты как-то работала, – заметил Гройс.

Айнур протестующе вскинула руки.

– Нет. Нет! Если я начинала ненавидеть, я сразу уходила. Иначе ненависть тебя изнутри разъедает.

– Она и Петра Алексеевича, должно быть, разъедала, но он как-то сумел эту едкую кислоту преобразовать… Знать бы только во что.

Айнур поставила чашку, потянулась и взяла со стола фотографию Селиванова с сыном.

Теперь, после того, что рассказала ей Валентина, она смотрела на него другими глазами. Оказалось, что фотография – это практически предмет, даже если запечатлен на ней человек. Его можно анализировать, точно вещь.

Сорочка. Рукава слишком короткие, должны дальше выдаваться из-под пиджака. Галстук тоненький, бордового цвета, узел булавочный под самой шеей. Темно-серый костюм сидит хорошо, но придирчивому взгляду заметно, что великоват. Это потому, что дворецкий – невысокий, щуплый. Такому все пиджаки и брюки надо подгонять у портного.

«Он и сам на портного похож», – неожиданно пришло ей в голову. Селиванова легко представить с портновским метром и мелком, склонившимся над отрезом. Губы сжаты, усы щеткой: волосок к волоску. Лоб высоченный, как крышка, которой закрывают блюдо, чтобы не остыло. Она называется смешным словом «баранчик». А на французском – «клош». В переводе – колокол. Это ей Гройс рассказал, раньше-то она эти крышки видела только в фильмах.

На всех снимках, которые показывала ей Валентина, Селиванов стоял в стороне от остальных. Наособицу. Вряд ли это было осознанным решением. Но везде он делал шаг в сторону. Даже от любовницы. Везде смотрел без улыбки, презирая саму необходимость изменить привычное выражение лица ради «памяти», сохраненной в чужом телефоне. Он любил мир вещей, но свою келью держал практически пустой. Он любил сына, но не желал принимать его выбор. Ненавидел Левашовых, но заботился об их благополучии и комфорте.

– Теперь я понимаю, что застрелиться он не мог, – вырвалось у Айнур.

– Нет, не мог, – согласился Гройс и разломил пополам конфету. – Только не в текущих обстоятельствах. Гадалка тоже не вписывается в его картину мира… Но это значит лишь одно: мы чего-то не знаем о Пете.

– Слушайте, а если он просто с ума сошел? – предположил Маевский. – Ну реально, взял и свихнулся? Почему вы такой вариант не рассматриваете? Он же не машина. За сына переживал, что тот связался с неподходящей девушкой… Работу свою не выносил, приносил, понимаешь, себя в жертву ежедневно… От такого у кого угодно крыша съедет. У него съехала – и он покончил с собой.

Айнур, явно впечатленная, смотрела на него, и Никита ощутил приступ вдохновения.

– Или еще лучше: у него смертельный диагноз. Нет, не смертельный, но… Альцгеймер! Прогрессирующий! Селиванов осознает, что вот-вот станет любимому сыну обузой. Работать он не сможет. Порядок вокруг него рушится с каждым днем. Он забывает, где хранится веник и утюг. И в отчаянии стреляет себе в голову. Между прочим, гадалка в эту картину вписывается как родная. Он уже был не в себе. Может, у него как раз наступило прозрение. Он вспомнил, что отдал ей деньги, испугался, что мог бы и квартиру отписать – и пожалуйста.

– Комната записана на Митю, – заметил Гройс.

– Ну триста тысяч тоже, знаете ли, на дороге не валяются. Но не в деньгах дело! Мозг стал его подводить. Он гордился своим умом, педантичностью своей… А тут такое.

– Распространенный сюжет в фильмах, – усмехнулся Гройс.

– Да! Распространенный! – запальчиво сказал Никита. – А потому что жизненный!

– Теория превосходная. – Старик закурил и выпустил облако сиренево-серого дыма. – А частный детектив Желтухин с отверткой в шее как в нее вписывается, позволь спросить?