Чтение онлайн

Маевский согласился, что хорошо. Он уже понял, что, на его счастье, из этой женщины не придется вытягивать информацию клещами.

– Или вот ребеночек. Родила девочку. Да, безотцовщина. И что же с того? Господу любая жизнь радостна, а кто себя лишил такого счастья, как наша Сонечка, тот сам себе враг. Детка тихая получилась, только спит и грудь сосет. Пять месяцев Ангелина с ней возилась, а потом звонит: забери, надоела. Нет, вы поймите: она не мать-кукушка, – заторопилась женщина, словно Маевский обвинял в чем-то ее дочь, – просто не хватало в ней чего-то, упорства, что ли, твердости душевной… Она любое обременение старалась с себя скинуть. Я ей и помогала, и Соню оставляла у себя на выходные. А всё равно пришлось девочку забрать окончательно. Ну, это всем нам было на радость. Я Гелю никогда за это не осуждала. А вот за что сердилась на нее – денег ей очень хотелось. Больших.

– Зачем? – спросил Никита.

– Она мечтала открыть маникюрный салон. Только чтобы уже не самой клиенткам ногти пилить, а нанять девочек. Она мне расписывала, что лучше всего казашки справляются, они терпеливые, аккуратные. А сама Ангелина, значит, между ними плыла бы белой лебедью… Я-то понимала, что всё это несбыточное. Откуда такие деньги?

– Она говорила об этом как о мечте или как о цели?

– В последний раз была такая уверенная, будто уже всё решено. Я ее спрашиваю: ты чему радуешься? А она отвечает: надоело всё, хочу жизнь свою изменить, вас с Сонькой к себе заберу, а то живем как неродные, по разным окраинам… Я язык прикусила, чтобы не ответить ей, что как неродные мы живем по ее собственному выбору. Но какой смысл человека виноватить? Он от этого только озлобляется, и больше ничего. Стала я ее расспрашивать – но в основном, знаете, про Сонечку… Ее затеи насчет маникюрного салона или другого бизнеса меня не очень-то интересовали. Я ж понимала, что это все пустые мечтания, сотрясание воздуха. А Геле как раз таки приятнее было про эти воображаемые успехи говорить, чем про дочку.

– То есть вы считаете, у нее не могло появиться больших денег?

– Откуда! – Светлова замахала на него руками. – Вы поймите, денежная удача – это качество такое, от природы. Как талант, например. Один поет как соловушка, другой рисует – не наглядишься, а третьего забрось в какую-нибудь Уганду в одних трусах, так он через год будет на «мерседесе» ездить. И не потому, что в нем предпринимательская жилка сильна, а потому, что его деньги любят. Слышали такое выражение: «Зеленые пальцы»? Выдай человеку самый дохлый корешок, и тот у него заплодоносит. Вот и по отношению к деньгам бывают «зеленые пальцы», не зря деньги зеленью называют…

Маевский мог бы возразить, что называют их так не поэтому, но перебивать не стал. С немудреной этой философией он сталкивался и раньше. Но впервые она не вызвала в нем отторжения.

– Ни у меня, ни у Гели никогда с деньгами не складывалось. На жизнь хватало, слава Господу! А так, чтобы сверху этого, чтобы премию выдали от мироздания – нет, не бывало. Это судьба такая. Хочешь не хочешь, будешь бедным.

Маевский невольно заинтересовался:

– А как же быть? Если хочется, чтобы не только на жизнь хватало, но и на большее?

– Смириться, – убежденно ответила она. – Понять, что зачем-то тебе именно такой путь дан, и не худший, между прочим, и следовать по этому пути терпеливо и не ропща.

– Если вы считаете, что Ангелину убили не из-за денег… Но тогда – почему? У вас есть предположения, кто мог желать ей смерти? Простите, что спрашиваю…

Ему постоянно хотелось извиняться перед этой женщиной.

– Ох, да кто угодно! Нагадала человеку, что его ждет счастье, а у него возьми да изба сгори! И кого этот погорелец будет винить? Себя, что проводку не проверил? Да никогда. Столько сумасшедших кругом – это ж страшное дело. Люди без веры с ума сходят. Им за что-то уцепиться надо, опору найти, а где ее найдешь, если душе нечем утешиться? Вот и хватаются за то, что кто-то у них всегда виноват. Начальство, коллеги на работе, а то и вовсе чужие люди. Я три года кассиром работала. Знаете, сколько на нас срываются? Многие только для этого за покупками и ходят! Нет-нет, не смейтесь, так оно и есть. – Она помолчала и добавила: – Вы слышали, что бывают специальные комнаты, где можно всё крушить палкой…

– Битой?

– Точно, битой. Если в человеке злости много, он платит деньги и может, допустим, телевизор расколотить или стол разнести в щепки…

– Слышал, – кивнул Маевский. – Но своими глазами не видел.

– Я к чему веду: многим телевизора и стола мало. Им непременно надо на человеке сорваться, на живой душе. Только от этого у них пожар внутри и успокаивается.

– Так вы считаете, Ангелину убил сумасшедший?

Женщина покачала головой:

– Не знаю. В тот день ведь и одну ее знакомую убили, Олю Воденникову. Вряд ли это совпадение, да?

– Вы были с ней знакомы?

– Нет, только слышала о ней от Гели в последнее время. Мы с Олей то, мы с Олей сё. А я из ее кой-каких оговорок поняла, что Оля пьет, врет всем подряд и блудит напропалую… Да еще и старше Ангелины чуть ли не вдвое. Может, через Ольгу эту до моей Ангелины смерть-то и добралась…

Маевский смотрел на нее, пораженный точностью ее предположения.

– Но вы меня не слушайте, – спохватилась она, – я все болтаю да болтаю. А вы ведь о чем-то важном меня хотели спросить.

– Нет, наоборот, я только о деталях…

Он выяснил, как давно она виделась с дочерью, расспросил о содержании их последних разговоров; он кивал, вел записи и задавал уточняющие вопросы… Но все это время Маевский твердо понимал, что самое главное он уже услышал.

Когда Никита вышел из подъезда, было около четырех. В палисаднике под сиренью гадил серый кот. Носились дети на самокатах. У соседнего дома возле открытой двери пьяный мужик, покачиваясь, монотонно ругался матом.

Маевский подошел к мужику, молча встряхнул его за шкирку и подтолкнул к двери. Пьяный удивленно замолчал и позволил завести себя в подъезд.

– Еще раз пасть откроешь возле детей – убью, – пообещал Маевский.

На улице он позвонил вдове Бориса Игнатова и договорился о встрече. За всеми этими переговорами Никита опять позабыл, что ему нужно бояться Пономарева. «Или Бурову», – подумал он, в глубине души ни секунды не веря, что его сможет загипнотизировать баба с авоськами.

Выйдя из метро, он оказался в новом районе. Зелено, чисто, в ста метрах от станции уже несуетливо.

Навстречу Маевскому прошла собака с детским бородатым лицом. Хвост она несла, как дошкольник – поделку: бережно и со сдержанной гордостью.

Он отыскал в глубине района нужный дом и занял скамейку неподалеку. Сунул руку в карман – и обнаружил, что забыл фишки в другой куртке. Три любимых фишки из казино, которые он привык крутить в пальцах с тех пор, как завязал с куревом.

Маевский метнулся на оживленную улицу, купил в первом же магазине пачку, вернулся на свою скамейку и вытащил сигарету. Сидел, не зажигая ее, выпуская воображаемый дым, пока не почувствовал, что собрался с мыслями.

Прийти в чужой дом прокуренным Никита не мог. Курильщики даже не догадываются, до какой степени их запах может быть противен. Он вспомнил Веронику. У нее по всем сумочкам были распиханы освежители для рта. Но волосы освежителем не прополощешь. В те дни, когда она клялась, что ни одной с утра не выкурила, ему чудилось, будто даже поры ее кожи источают слабый запах. Зачем она врала? Он никогда не просил ее бросить. Со временем Никита начал понимать, что у нее есть несколько пунктиков, по которым она врет всегда. Сигареты были одним из них. Вторым – еда. Она почему-то никогда не могла сказать правду о том, чем обедала в офисе. Он бы и не спрашивал, но Вероника сама начинала: «Сегодня заказала роллы… Совершенно невкусные. А том-ям отличный». В торговом центре, куда она с коллегами бегала перекусить, не было заведений азиатской кухни. Он как-то специально приехал и обошел весь этаж. Ни роллов, ни том-яма.