Чтение онлайн

В тот день отличившаяся пара совершила еще три боевых вылета, а вечером под крылом еще не остывшей машины сержанта, на кабине которой появилась белая звездочка - знак первой личной победы, собрались члены партбюро эскадрильи. В протоколе записано:

"Как отличившегося в боях за освобождение Северного Кавказа принять летчика-комсомольца В. П. Антонова (это фамилия сержанта.
– И. А.) в члены ВКП (б) с месячным испытательным сроком". Первую рекомендацию дал ему Журавлев. Хочется снова упомянуть о неискоренимой привычке "Духа Сталинграда", за которую бог знает сколько выговоров влепило ему начальство различных рангов. Сам он помалкивает об этом по сей день, а я знаю только, что впервые его наказали в Баксанах - выгнали из ЗАПа на фронт, однако наука впрок не пошла. Короче, возвратившись с задания, он распускал группу на посадку, а сам, оставаясь над аэродромом в "сторожах", на случай появления непрошеных "гостей", разгонял свой самолет до максимала и делал на малой высоте несколько "бочек", "иммельманов" или проносился боком на крыле.

Такой его трюк и засек однажды сам комдив, оказавшийся на аэродроме.

– Это что за архаровец бесчинствует там?
– взвился генерал.

Командиру полка ничего не оставалось, как доложить, кто это. Комдив завелся еще больше, вызвал Журавлева.

– Безобразие! Это вы подаете подчиненным такой пример?

– Именно подчиненным, товарищ генерал. Воздушные бои зачастую приходится вести на предельно малых высотах, ведь мы конвойные! А летчики не приучены, боятся земли, не верят в возможности самолета. Вот я и показываю на практике, что можно делать при нужде и как делать. Лучше раз увидеть, чем...

– Вас никто не уполномочивал на это. Вы зам командира по политчасти, извольте заниматься своим делом.

– Показ и проверка в бою мое наипервейшее партийное дело.

– Так то в бою! А на аэродроме шальные гробы мне не нужны! Замечу еще раз- получите строгое взыскание, а сейчас объявляю вам выговор.

– Есть, выговор!
– козырнул Журавлев и уже через два часа пронесся низко над землей вверх колесами при бурном восхищении всего аэродрома.

После этого уж и командир полка стал ворчать, на что Журавлев ответил с завидной непреклонностью:

– Лучше жизнь отдать за собственные убеждения, чем менять их ежечасно в угоду начальнику.

Управленцам дивизии, разумеется, стало известно о вызывающем поведении и неосторожных высказываниях Журавлева. Это было расценено как предумышленный подрыв престижа нелетающего руководства и самовыпячивание, самореклама замполита- карьериста. Летая наравне с рядовыми летчиками, он-де стремится таким образом заработать дешевый авторитет и одновременно унизить старших по должности. Не иначе как прицелился на место командира полка.

В таком духе говорили о Журавлеве почти в открытую и в политотделе, и в управлении дивизии. Страшный для врага в воздушном бою, он плохо ориентировался в интригах, терялся перед происками канцелярских "жучков". Терялся и тяжело переживал несправедливость. Завистливое шипенье, придирки тех, кто сам давно перестал летать в бой, угнетали "Дух Сталинграда", хотя он прекрасно знал, что зависть живуча и проявляет себя при всех социальных формациях, во все века. Это так, но на войне кому завидовать? Неужто тем, кто идет на смерть? Оказыва­ется, можно. То есть их славе, почету. Завидуют те, кто, достигнув чинов и отличий, притормозили... Иным из них уже не хочется рисковать, а чужие успехи по-прежнему не дают покоя. С неприязнью поглядывают они на подчиненных, честно исполняющих свою ратную работу.

Мы говорили об этом с Журавлевым вечером, сидя на берегу незамерзшего Ахтанизовского лимана. Погода стояла ясная, звезды высыпали миллионами, серебрилась водная гладь. Как всегда при антициклоне, потягивал сиверок, любимый ветер Журавлева. Он говорил: "Мой, родной, рязанский..."

Понятно было его настроение, но уж очень угнетенным показался он мне. Чтоб рассеять невеселые раздумья, я попытался шутить.

– В общем-то, - говорю, - люди вокруг хорошие, желают тебе добра и долгой жизни. Из-за чего сыр-бор? Что ты летаешь не по чину много? Так товарищи хотят спасти тебя от смерти, и только. Логично?

Журавлев хмуро покосился на меня, затем все же улыбнулся, и его округлое лицо стало удивительно простодушным.

Логика, которую я подсовывал, была ему чужда. Такие, как он, обиду не глотают, не таят ее, они ею мучаются. Ведь бьют свои!

– А погода вроде меняется, - вздохнул Журавлев.
– Нога заныла - спасу нет. "Барометр" его не ошибся, погода действительно стала хуже некуда. Ветер повернул из "гнилого угла", нагнал какого-то странного тумана не сплошняком, а полосами: то аэродром намертво запечатает, то перегородит Керченский пролив. Но летать все равно нужно, крымскому десанту без авиации - крышка. И летали. Как? Сам не знаю. Летали, не видя ни воды, ни земли, с единственной, пожалуй, надеждой, что земля родная не захочет до срока принять нас в свое жесткое лоно.

О каком прикрытии истребителей могла идти речь в такую погоду! Тут дай бог нам, "горбатым", не порубать друг друга винтами. Зато немцам лафа, их аэродром в Багерово, рядом с Керчью. Сунется наш брат без прикрытия - они тут как тут. Отбивайся кто как может.

Прошло полгода нашего сидения на Тамани. Опять наступила весна. Апрельский ветер, воспетый поэтами и проклятый моряками, наконец унялся. Утро выдалось погожим, видимость, как летчики говорят, - миллион на миллион, лишь над яйлой Таврических гор, поросших буковыми лесами, дым, пыль, мгла. Сегодня восемнадцатое число, наступление на Крым продолжается.

В Балаклаве скопилось всяческой артиллерии - наземным частям Приморской армии не пробиться. Вот и шлют нас, шмурмовиков, усмирять "ди канонне" в порту и окрестностях города. Летим восьмеркой в сопровождении двух пар ЛаГГ-3, я - ведущий второй четверки.

Давая задание на КП, комполка сказал, что прикрывать меня будет парой "Дух Сталинграда". Я оглянулся на своих ведомых, те улыбнулись, довольные.

После взлета, когда группа легла на курс, меня удивило отсутствие у Журавлева ведомого. Спросил по радио:

– "Двойка", что такое? Почему вы в гордом одиночестве? Ответьте, я - "чертова дюжина"... (Тринадцать- номер моего самолета.)

– Отпустил напарника на грешную землю, мотор дымит, как паровоз Стефенсо­на... Да ты не бои-и-ись, без него сладим...

Я промолчал. На этот счет у меня была собственная точка зрения. Желание "сладить" в одиночку и возможность "сладить" - вещи разные... Но тут ничего не поделаешь, бог не выдаст - свинья не съест. Предупредил только воздушных стрелков, чтоб не хлопали ушами, следили внимательно за воздухом.

К Балаклаве подлетали со стороны солнца - вражеским зенитчикам сбивать нас крайне неудобно. Командую своим начать маневр и тут замечаю, что мой конвой в единственном числе тоже принимается выделывать фигуры, как бы копируя падение сухого листа, но не совсем. Скользя, проносится надо мной влево, разворачивается, должно быть для осмотра задней полусферы, и - обратно, но уже надо мной, засекает опять, что творится за нашими спинами.

"Хитро..." - оценил я как бывший истребитель. Зенитные батареи ударили залпом. Впередилетящая группа перешла в пикирование, мы - следом. Бухта щетинится огнем. Под нашими крыльями пунцовые взблески - пошли эрэсы, еще ниже - сыплются бомбы. Выход из атаки левым разворотом. Зататакал вдруг крупнокалиберный пулемет моего стрелка.