Чтение онлайн

– Не трать боезапас!
– осадил я его, считая, что он строчит по наземной цели.
– Впереди еще ого-го...

– Так я ж по "мессу"...-протянул тот обиженно.

– А-а... Ну, тогда валяй... Только не в божий свет!..

Подумал: "Все идет точно по гнусно-классической схеме: "мессершмитты" выше нас сзади, на фоне солнца мы их не видим. Теперь, на выходе из пикирования, - солнце слева, "мессерам" не мешает гвоздить нас, что они и делают". В эти короткие секунды штурмовки замечаю мелькнувший справа силуэт ЛаГГ-3. Даже не сам самолет, а бортовой помер "2". Это Журавлев. И еще замечаю трассы из его пушек. Все это возникает мгновенно и столь же стремительно исчезает.

И тут я опять вижу его, он выныривает откуда-то из-под моих "илов" и как ни в чем не бывало продолжает свой маневр, копируя падающий лист.

– "Двойка", как обстановка?
– спрашиваю.

– Возникли разногласия с одним "мессом", в остальном нормально.

– Ну и как, выяснил с "мессом" отношения?

– Угу... Глянь вниз направо, видишь пузыри на воде? Это он пускает...

Да, я видел и пузыри, и действия комиссара в бою: умные, расчетливые, надежные - и сказал ему спасибо.

Это всего лишь эпизод, один боевой вылет из тех двух десятков, которые он выполнил при штурме Севастополя. Летал и на свободную охоту, и на разведку над морем и сушей. Он значительно преуменьшал свои результаты, полагая, что кроме Ме-109 уничтожил всего-то десятка полтора автомашин, подловил на горной дороге и свалил в ущелье пушку вместе с тягачом, разогнал по степи какое-то конское подразделение и еще и еще многое... Но стоило ли мелочиться, вспоминать?

Вспомнил об этом позже, когда по окончании Крымской кампании большинство летного состава было награждено, а комиссару Журавлеву - шиш! Его даже не представляли. Точнее, наградной лист был составлен и подписан всеми, кому положено, кроме одного: непосредственного шефа замполита полка Журавлева - полковника Дрыпова, начальника политотдела дивизии. Видимо, он имел собственное мнение о Журавлеве и его действиях и питал к нему начальственное нерасположение.

Для нас, летчиков, это не было секретом; земля слухом полнится, а мы встречались едва ли не каждый день. Дрыпов не раз отчитывал Журавлева:

– Много времени отдаете летанию и мало - идеологическому воспитанию личного состава на земле. В полку царит разболтанность.

– Из чего вы это взяли? Да, я летаю. А вам хотелось бы, чтоб я не дело делал, а лишь болтал о нем по стоянкам-землянкам? Так есть на то в эскадрильях пропагандисты, агитаторы, парторги. Они проводят разъяснительную работу под моим контролем. Это их повседневные обязанности, иначе зачем они существуют? Или мне опять навязывается незавидная роль политрука авиаэскадрильи недавнего прошлого? Тогда летный состав улетал в бой, а политруку вменялось, стоя на аэродроме, напутствовать летчиков, поднимать их боевой дух лозунгами: "За Родину! За Сталина! Вперед, орлы!" А что было делать чудакам, коль летать не умели? Мои же действия, думается, не идут вразрез с задачами партии, с моей совестью коммуниста.

– По вашей логике, так и мне, начальнику политотдела дивизии, следует бросить политическое обеспечение боевой работы соединения и кувыркаться в воздухе подобно вам?

"А вообще-то не мешало б тебе отведать кислого снарядного дымка..." - подумал Журавлев язвительно и, не вступая в пререкания, дипломатично отмолчался. Об этой и других стычках мы знали давно, еще на Тамани в станице Джигинской, над которой с рассвета до темна небо гудело: штурмовики под прикрытием истребителей долбали резервы противника на Керченском полуострове. В один из этих многотрудных дней Журавлева вызвали в политотдел. Неожиданно. Вместо сопровождения группы "илов" полетел в станицу Старотитаровскую. На высоте могли прихватить егеря, шаставшие по Тамани, до их точки через пролив - рукой подать. А на посадке тем более держи ушки на макушке. Потому и полетел бреющим.

Разогнав приличную скорость, выскочил точно на середину посадочной и пошел на иммельман. Выполнил чисто и, сразу же убрав газ, спланировал на посадку. Только успел зарулить на стоянку и вылезти из кабины, как Дрыпов - собственной персоной... Доложил ему о прибытии, а тот:

– Весьма рад, что прибыли живым... С иммельмана на посадку - это, знаете ли... Что за фокусы?

– Парить нынче высоко в небесах - значит в небесах и остаться...

– Взыскание получите позже, а сейчас получите в политотделе тезисы доклада ко дню сталинской Конституции и допишите раздел о делах вашего полка. Понятно? Понять было несложно, одно неясно; что могло стрястись, пришли Дрыпов тезисы в часть посыльным? Спрашивать агрессивно настроенного полковника не стал, смотался в станицу, сунул в карман листки доклада и скорее обратно, в полк. До вечера еще успел слетать на многострадальный Эльтиген, а ночью взялся за доклад. Это, как обычно, были тщательно вылизанные вариации на заданную тему... Пришлось вставлять не показатели, а большие куски тяжелой, горячей, неведомой Дрыпову боевой жизни: только на Северном Кавказе погибло более тридцати летчиков, считай - целый полк!

Вечером 6 декабря Журавлев выступил перед личным составом полка и БАО с докладом. После ужина в столовой - праздничный самодеятельный концерт "кто во что горазд". После концерта пошел отдыхать, день назавтра предстоял труднее нынешнего; синоптики дают скверный прогноз. Пошел по улице, за ним группками растянулись летчики, станичники, присутствовавшие на вечере. Вдруг видят: вдоль улицы навстречу несется всадник, размахивает плеткой, выкрикивает что-то оголтело, наскакивает на людей. Сумерки, толком не разберешь.

– Ну-ка!
– показал на него Журавлев летчикам. Те схватили лошадь под уздцы, сдернули верхового с седла. Оказалось - пьяный зенитчик с батареи, охраняющей аэродром. Сквернословит, изгаляется, буянит.

– Не смей меня трогать! Вы кто такие?

– Я замначальника местного гарнизона, прекратите безобразничать!
– процедил сдержанно Журавлев.

– Плевать я хотел! Ты майор и я майор, что ты мне сделаешь? Хе! Тюха-матю­ха... Попробуй тронь! Что, кишка слаба? У-у-у!..

И, схватив внезапно за козырек фуражку, напялил ее на глаза Журавлеву. Окружающие остолбенели. Журавлев тем временем водрузил фуражку на место, примерил ребром левой ладони - правильно ли, развел, как бы извиняясь, руками, затем молниеносным ударом кулака, в который вложил, видать, всю силу бицепсов и трицепсов, отправил пьяного на обочину дороги. Вынул платок, вытер тщательно руки. Дебошир продолжал лежать навзничь.

– Славный апперкот...
– определил с уважением кто-то из знатоков бокса.

– Глубокий нокаут, - добавил другой безнадежным тоном.

– Что ж, как говорят немцы, теперь "альгемайне орднунг", полный порядок, - поморщился Журавлев и махнул рукой: - Пошли, товарищи, отдыхать, без нас очухается.

В багрово-мутном небе над Эльтигеном мы, штурмовики, несем потери - страшно подумать. Журавлев в числе других истребителей летает с нами. И в эту горячую пору опять вызывает его Дрыпов. Пока техники готовят его верный ЛаГГ-3 на боевое задание, он берет УТ-2 и летит в Старотитаровскую. На стоянке его ждет эмка.

"Какой почет!"-хмыкает насмешливо Журавлев, подавляя в груди растущее чувство сгущающейся опасности. Приезжает в политотдел, входит в хату. Полковник сидит за столом в красном углу злой, напыженпый. Его кубическое тело словно застыло. На приветствие замполита роняет сквозь зубы:

– Садитесь...

Присев на одну из табуреток, Журавлев достает из планшета блокнот, на случай если понадобится что-либо записать. Но полковник молчит, глядя исподлобья. Вдруг ударил ладонью по столешнице:

– Рукоприкладством занимаетесь, а написать о себе в политдонесении духу не хватает?

Журавлев густо покраснел. Какой смысл объяснять, что ему не до писанины, когда на земле и в воздухе гибнут товарищи, падают, как кирпичи со стен домов во время катастрофического землетрясения? Слова бесполезны, коль обвинение сформулировано: он, замполит части, по мнению Дрыпова, норовит скрыть от высших политорганов ЧП. С трудом подавив в себе подступающую вспышку, произнес невозмутимо:

– Слава богу, ЧП у нас пока нет. А что касается мелкого хулиганства, очевидно, имеется в виду случай в гарнизоне? Так об этом будет подробно сообщено в очередном политдонесении. Срок представления завтра. Может быть, к этому времени и беда от фронта отодвинется...