Короткая ночь долгой войны
Шрифт:
– Я лежал долго в госпитале, потерял частично навыки.
– Тем более! Я бы взял вас к себе в эскадрилью без колебаний.
Бросаю жевать жестяную картошку, спрашиваю с интересом:
– Какую, простите, вы имеете в виду эскадрилью?
– Отдельную эскадрилью связи, которой я командовал.
Вот это отмочил! У меня, как говорится, дыханье в зобу сперло. Швыряю вилку на стол, чеканю как можно ехиднее:
– Поздравляю! Вам крупно повезло, что эскадрилья ваша оказалась избавлена от моего присутствия. Я бы вам налетал...
Резко встаю, стряхиваю с гимнастерки крошки хлеба, надеваю пилотку. Собеседник мой враз сникает, сгибается над столом испуганно и растерянно. Я уже сожалею о глупой вспышке, готов сесть обратно, но не сажусь, хотя и думаю с участием, что отдельная эскадрилья- по сути, полк. Каково-то ее командиру пребывать в роли начинающего рядового, неопытного молодого-зеленого!
Ухожу в общежитие расстроенный, ложусь, чтобы с ходу уснуть покрепче, но не тут-то! Верчусь, как на иголках, корчит зверски вдоль и поперек, голова словно в чаду. А завтра полеты на полигон, нагрузка будет похлеще, чем нынче, а я не выспавшись. Какой из меня пилот?
Встаю, выхожу из помещения на воздух, возвращаюсь, опять ложусь, так и не смыкаю глаз до утра. Уж и не упомню более мучительной бессонницы.
Подхожу к цистерне с пресной водой, раздеваюсь до пояса и открываю кран. В течение ночи вода захолодела, растираюсь изо всех сил полотенцем, сгоняю с кожи полчища мурашек и натягиваю гимнастерку: к полетам и боям готов!
Гвахария, зовут его Вахтанг в честь некогда грозного царя Вахтанга по кличке «волчья голова», тоже ждет сегодня полигон. Прохожу на стоянку мимо его самолета номер двадцать семь, вижу - сидит в кабине насупленный, что-то крутит сосредоточенно на панели.
– Как дела?
– приветствую громко.
– Проигрываю бомбометание с полуавтоматом.
– Ух ты! Желаю успеха!
– А сам думаю: ну-ну! Хлебнешь ты с этим полуавтоматом...
Прошлым летом мы несколько раз пробовали в бою эту затею и плюнули на нее... Я, например, заявил: наша обязанность - точно бомбить, а как мы это делаем, никого не касается.
За недержание языка мне дали вздрючку и протянули в боевом листке за рутинерство, нарисовали: я сижу верхом на самолете, прицеливаюсь по носку собственного сапога. Очень смешно, однако самое смешное в том, что проверить исполнение грозного приказа совершенно невозможно, На самом деле, кто и каким образом может увидеть, что я делаю в кабине над целью? Вот то-то и оно...
Подхожу к самолету комэска, мне на нем выполнять полигонное задание. Прикидываю: линия фронта рядом, истребителей прикрытия на аэродромном узле нет. Вывод: держи ухо востро, «худые» и «фоккеры» действуют умело исподтишка, глазом не моргнешь, как окажешься носом в землю, хвост трубой...
Мне приказано лететь с Гвахария в паре, прикрыть в случае чего. Со мной обстрелянный опытный стрелок Щиробатя, а у Вахтанга кто?
В середине войны промелькнуло в газетах, что-де есть авиачасти, где воздушными стрелками летают женщины. Что ж, в ВВС каких не бывает чудес! Из непроверенных утверждений известно даже, что самолеты по железнодорожным тоннелям летают туда-сюда... А тут, в собственном полку, вижу воочию воплощение подобного «почина» - воздушный стрелок сержант Евдокия Бучина - Дуська-колобок, как ее дразнила мужская часть стрелкачей.
Лицо у нее миловидное, краснощекое, из тех, которые к тридцати годам становятся квадратными. Глаза узкие, неизвестного цвета, губы яркие, припухшие, тело крепкое. Она напоминает вазу, наполненную розовыми шариками мороженого из далеких довоенных дней...
Сейчас, проходя вдоль стоянки, слышу ее низкий голос, зовет меня. Останавливаюсь. Новый синий комбинезон явно тесен ей, из под белоснежного подшлемника кокетливо выглядывает короткая челка.
– Товарищ лейтенант, вы правда краснодарец?
– Нет, лежал там в госпитале.
– Ой, как хорошо!
– В госпитале? Ни черта себе!..
– Не-е-е... Я хотела сказать... Я краснодарская, поэтому...
– А-а... Ну, значит, земляки.
– Меня зовут Дуся, или лучше Жанна, а вас я знаю...
– Да?
– Тут про вас такое рассказывают!
– Изреченное есть ложь!
– подчеркиваю поучительно.
– Нет, нет!
– восклицает Дуся.
– Ничего плохого. Говорят о вашем ударе но танкам прошлой зимой в Керчи, как вы горели...
Меня коробит ее льстивый голосок. К чему она клонит? Говорю;
– Оставьте, Дуся, свои галантерейности...
Она делает глаза побольше, теперь видно: они светлые, вроде серые.
– А вот и не угадали, товарищ лейтенант, я не в галантерейном, а в гастрономическом на сырах сидела.
– Уф! Сидела на сырах... Вот и сидела бы! Зачем лезешь туда, где убить могут до смерти?
– Призвали... Я во какая здоровущая! И недетная...- Дуся вдруг густо покраснела, молвила тихо: - Товарищ лейтенант, возьмите меня к себе, а? Я все-все буду делать! Вот увидите. Здесь говорят, что стрелки неохотно летают с вами, мол, лезет сломя голову в самое пекло, а я не боюсь. Хотите проверить, как я стреляю? Не сомневайтесь, берите, не то меня распределят к старому грузину, а он-то и летать не умеет.
– Как я могу взять вас, если у меня нет самолета?
– Будет. Попросите командира полка.
– И чем же мотивировать рапорт?
– Ну... ну я хочу к вам. Я для вас все-все...
Дуся вдруг делается хмурой, опускает голову и ковыряет досадливо носком сапога зеленую кочку. Именно в эту минуту скорлупа тупого упорства как бы спадает с нее и в ее облике проступает что-то хитроватое, ласково-женское.
– Вот что, Дуся, - говорю, - война не базар, люди не товар, потому и рыться нечего. Прикажет командир взять вас, возьму, но сам выпрашивать не стану. Все.
– Значит, не хотите, - вздыхает она.
– Что ж, только и грузину не видать меня, как своих ушей. Сам откажется...
– усмехается Дуся многообещающе.
...Вахтанг взлетает за мной. У нас по шесть бомб, столько же заходов предстоит сделать по меловому кругу полигона. Оттуда передают, что все готово, можно начинать. Подлетаем. Спрашиваю Вахтанга:
– Видите слева впереди мишень?
– Я все вижу.
– Вот и рушьте ее на здоровье.
Вахтанг переводит в пикированье, я несколько медлю, осматривая воздух, затем тоже устремляюсь к земле. Прицеливаюсь тщательно, и все же бомба ложится с перелетом. Удивляться, собственно, нечего, чувство высоты притупилось, мастерство тю-тю! Не заметил и левый крен и на секунду-другую задержал сброс. Вот по труду и плата! Эх, шараж-монтаж!
Занятый собственными хлопотами, не очень-то приглядываюсь, куда бросил бомбу Гвахария, зато четко слышу злой голос руководителя полетов комэска-три:
– Эй, вы там, черт бы вас подрал! Что за фокусы? Мах на небо, ляп на землю? А ну марш на посадку! Оба!
Приземляемся, заруливаем. Комэска напускается на Вахтанга:
– Куда вы шуранули бомбу?
– Я по кругу целился, товарищ командир.
– По какому кругу? Полярному? Вашу бомбу вообще не видел никто. Хорошо, коль шмякнулась в море, своих не перебила!