Чтение онлайн

Таинственную броня над камином... Она словно наблюдала за мной своими невидимыми очами. Пыльная, изуродованная, умирающая.
– Что же ты такое?– Это мне еще предстояло выяснить

– Потерпи, - сказал я ей, и в моем голосе впервые появилась теплота. В руке я держал старый, тупой нож. Нужно было найти способ унять тремор, или найти способ работать вопреки ему. Артур Рейн никогда не сдавался перед трудностями материала, теперь не сдастся и Тео!

Первый день моей новой жизни начался. И он пах не перегаром (Хотя, о чем это я, запах перегара придется выветривать отсюда неделю!). Он пах надеждой. Слабой, как пламя свечи на ветру, но вполне ощутимой.

Я снова посмотрел на шорный нож: - Надо привести в порядок и тебя, приятель, мы оба слегка затупились...

*Это конец 1 главы. Друзья, ставьте лайки! Это мотивирует автора на дальнейшую работу)

Тишина, воцарившаяся после моего короткого монолога с ножом, не была мирной. Она давила на барабанные перепонки, перемешиваясь с тяжелым пульсирующим стуком крови в висках. Уборка выжала из этого слабого тела последние соки. Теперь, когда адреналин от принятого решения начал спадать, тюрьма по имени «Теодор» снова захлопнула свои двери.

Каждая клетка кричала о похмельной жажде и желании сползти на пол прямо здесь, среди чистого верстака и обрывков старой кожи. Но мой разум, разум Артура Рейна, диктовал иное. В моем мире, в беспощадном блеске Haute Couture, ты мог быть эксцентричным или деспотичным, но никогда — сломленным. Мастер не может работать в грязи, но он также не может работать, выглядя как сточная канава.

– Соберись, - прохрипел я. Звук собственного голоса напугал меня своей чужеродностью.
– Ты не тряпка. Ты - мастер.
– Я заставил себя отойти от верстака и подошел к умывальнику в углу. Вода в тазу застоялась, подернувшись серой пленкой, но мне было плевать. Я погрузил в неё лицо, стараясь смыть запах перегара и пыли. Холод прошил мозг, на мгновение уняв огненный зуд под черепом.

Выпрямившись, я посмотрел в осколок зеркала, прибитый к стене парой кривых гвоздей. Из мутной, покрытой пятнами амальгамы на меня смотрело нечто, лишь отдаленно напоминающее человека. Сальные, спутанные волосы цвета грязной соломы, лицо цвета сырой извести и глаза… красные, воспаленные, с густой сеткой полопавшихся капилляров. Это не было лицом мужчины в расцвете сил. Это был посмертный слепок алкоголика, лет, казалось, на все пятьдесят, который каким-то чудом еще продолжал имитировать жизнь. Глубокие носогубные складки, мешки под глазами, в которых, казалось, скопилась вся пыль этой мастерской, и взгляд, в котором застыло бесконечное, тупое поражение. Жизнь «Теодора Эйра» была затяжным прыжком в бездну - и 35 лет, это точка, где земля уже слишком близко, чтобы надеяться на чудо.

Я присмотрелся к чертам лица. Под слоем грязи и следами излишеств угадывалась неплохая костная структура — высокие скулы, волевой подбородок, прямой нос. Если бы Тео не заливал себя дешевым пойлом последние лет 5, он мог бы стать отличной моделью для суровых мужских коллекций. Но сейчас это был лишь испорченный эскиз. Кожа была пористой, дряблой, лишенной того благородного сияния, которое дает правильное питание и уход.

В углу верстака сиротливо лежала колодка — грубая, вытесанная топором заготовка, которая больше подошла бы для копыта, чем для человеческой стопы. Мой профессиональный взгляд цеплялся за каждую выбоину на дереве, за каждый заусенец на металле. Работать этим в моем мире считалось бы пыткой

На краю стола я заметил обрывок пожелтевшей бумаги, ускользнувший от моего взгляда прежде. Я потянул его, и он едва не рассыпался в моих пальцах. Это был эскиз. Старый, уверенный рисунок мужского сапога с высоким голенищем. Линии были четкими, анатомически выверенными - рука мастера, который понимал распределение веса. Мой отец… или, скорее, отец Тео, знал свое дело. Рядом с этим чертежом лежала «моя» вчерашняя попытка что-то набросать - кривые, дрожащие линии, оставленные ослабевшей рукой алкоголика. Контраст ударил по самолюбию сильнее, чем похмелье.

– Падение империи в одном наброске, - прошептал я, сминая бумагу.
– От творца до подмастерья, который не может провести ровную линию. Омерзительно.

Мое сознание, выкованное в бесконечных ночных марафонах перед неделями моды, отказывалось капитулировать, но биология этого развалины была на грани системного сбоя. Уборка, превратившаяся в яростную, почти маниакальную битву с многолетними залежами хлама, была закончена, но за неё пришлось платить. Сейчас, когда дневной свет начал настойчиво пробиваться сквозь щели в рассохшихся ставнях, я чувствовал себя не человеком, а плохо собранным манекеном, чьи шарниры забыли смазать еще в прошлом веке. Каждое движение сопровождалось сухим хрустом в суставах, будто внутри меня перетирался песок.

– Мы исправим это, - сказал я своему отражению, стараясь придать голосу ту сталь, что когда-то заставляла затихать подиумы столицы.

Надев сапоги - эти позорные изделия, которые смели называть обувью - я вышел на крыльцо. Деревенский воздух был слишком свежим для моего нынешнего состояния. Он буквально врывался в легкие, обжигая их. Свет ударил по глазам, как раскаленный прут. Я зажмурился, вцепившись в косяк, чтобы перевести дух, - Еще немного, надо идти, да...- Мир, представший перед моими глазами, оказался вызывающе, почти издевательски прекрасным. С высоты холма, на котором стояло моё теперешнее жилище, открывался вид на огромную долину. Это было полотно великого мастера: бескрайние изумрудные луга уходили за горизонт, колышась под порывами теплого ветра, словно живое море. Где-то вдалеке, среди густых рощ, серебрилась узкая лента реки, напоминающая расплавленную ртуть. Небо над головой было такого пронзительно-лазурного цвета, какой бывает только на самых дорогих шелковых тканях в свете подиумных софитов. Воздух был густым, напоенным ароматами цветущих трав и хвои - коктейль, который должен был пьянить, но сейчас лишь вызывал у меня глухое раздражение своим совершенством. Я смотрел на колыхание травы и видел в этом ритм идеальной драпировки. Если бы я мог перенести эти переливы зеленого и золотого на ткань, я бы покорил мир. Но реальность быстро возвращала меня на землю - под ногами была не ковровая дорожка, а пыльная, каменистая тропа. Чем ниже я спускался к жилым домам, тем сильнее природная чистота сменялась человеческим убожеством. Контраст был болезненным, как грубый шов на нежном батисте. Поселение внизу выглядело как гнойная рана на теле великана.

Ко всему я чувствовал, как левая нога при каждом шаге предательски заваливается вовнутрь.

Анализ Контура : Износ подошвы (лево) - 67%. Стачивание кромки под углом 40-56°.

Предупреждение : Возможно нарушение геометрии при движении.

Контур выдал это и снова потускнел, мерцая.
– Полезная информация - подумал я, перешагивая через глубокую рытвину, оставленную тележным колесом.
– Полезный девайс, но вопрос истощения маны все еще стоял остро.
– Я заметил, что короткие вспышки Контура случались через полчаса час, возможно, мана восстанавливается, находясь в покое. Для начала надо поспать, там и узнаем. Выспаться не мешало не только резервам маны, но и моему изношенному телу, физические возможности которого, изрядно пропитанные ядами алкоголя, не просто оставляли желать лучшего, но и грозились приказать долго жить вообще.

– Столько тебе осталось, друг мой Тео? Ты не оставил мне ни одного исправного узла в этом механизме, потому что даже не удосужился вовремя заменить набойку.

Я шел по тропинке, и мой взгляд натренированный глазомер невольно вскрывал один дефект за другим. Покосившиеся заборы были не просто старыми - они были криво спроектированы, нарушая все законы симметрии. Дерево гнило там, где его не защитили элементарным навесом. Дома напоминали лохмотья нищего: крыши из гнилой соломы, поросшие жирным темным мхом, стены, заштопанные разномастными досками, которые даже не пытались подогнать по размеру. Это была архитектура отчаяния. Я проходил мимо огородов, огороженных палками, связанными растрепанной бечевкой. На грядках копошились люди, и их силуэты были изломаны неправильной нагрузкой. Вот старик в выцветшей рубахе - его правое плечо ушло вниз на добрых пять сантиметров из-за того, что он десятилетиями носит тяжести на одном боку. Вот женщина, чья походка напоминала движение сломанного механизма. Они не просто работали - они медленно убивали свои тела никудышным инструментом и еще более скверной обувью. Я смотрел на их походки - это было дефиле калек. Один заваливался на пятку, другой «косил» левой ногой, третья шла мелкими, семенящими шажками, стараясь не тревожить ноющие суставы. В моем мире походка была языком тела, здесь она была криком о помощи. Обувь, которую они носили, была преступлением против человеческой анатомии. Жесткая, негнущаяся кожа, отсутствие поддержки свода стопы, пятки, которые стачивались в острые углы.

На обочине я заметил старую охотничью собаку. Пёс пытался подняться, но его задние лапы разъезжались на скользкой грязи. Я замер, наблюдая. Даже животное здесь страдало от неправильной поверхности и отсутствия ухода.

– Даже у тебя нет нормальной опоры, приятель, - пробормотал я.
– В этом мире всё, что касается земли, обречено на муку.

У самой дороги, где тропа вливалась в основную деревенскую улицу, между потрясающими лиловыми жакарандами, притаилась, запутавшись в кронах, тяжелая деревянна арка, встречающая и провожающая жителей и путников поселения. Надпись со внутренней стороны гласила «Вы покидаете Ольховую Падь. Пусть ваши дороги всегда ведут домой».
– ..Красиво, даже пафосно, - я снова посмотрел на жакаранды. Даа.. природа здесь была великолепной. По-моему, природа, вообще, лучший архитектор) Чего не скажешь о жителях, как выяснилось, Ольховой пади.