Чтение онлайн

Не сговариваясь, все трое набросились на него, но в последнюю секунду он все же смог увернуться и отскочив на несколько шагов в сторону, став в позу оратора и стал цитировать в полный голос:

– …Любимцы ветреной судьбы,

Тираны мира, трепещите!

А вы, – он простер руки к своим преследователям, – мужайтесь и внемлите. Восстаньте падшие рабы!

Увы, куда ни брошу взор,

Везде бичи, везде железы,

Законов гибельный позор,

Неволи немощные слезы.

Везде неправедная власть, в сгущенной мгле предрассуждений,

Везде неволи грозный гений

И к славе роковая страсть.

– Класс! – заслушавшись, притихла Милица. – Это у тебя здорово получилось! – подражая Андрею, она стала рядом с ним, и с тем же пафосом воскликнула. – Тираны мира, трепещите!

Рассмеявшись, Андрей обнял её, подхватил на руки и понес в сторону соблазнительно дымившегося и завлекающего ароматом шашлыка, мангала.

– По-части незабвенного Александра Сергеевича мне нет равных! – без всякой скромности, сказал он не отводившей от него глаз девушке. – Провидцем был классик. Куда не обращал свои взоры, ни дать ни взять – пророк. Ну, вот к примеру:

«Теперь у нас дороги плохи,

мосты забытые гниют,

на станциях клопы и блохи,

заснуть минуты не дают».

И дальше….

Со временем…..

Лет через пятьсот дороги, верно:

У нас изменятся безмерно;

Шоссе, Россию здесь и тут

Соединив, пересекут.

Уже внося Милицу во двор, он поставил её на ноги, потер висок и добавил с сомнением.

– Хотя, насчет пяти веков, это оптимистический прогноз.

39/

Хайбах

Кавказ 1944г.

Пристроившись на бугорке у разгоревшегося костра, Денни наблюдал за балагурящей молодежью. Он не без интереса прислушивался, к разбавленному поэтическими дивертисментами, спору. Уже давно, изучение первого поэта империи, было обязательным во всех школьных программах, но ему были ближе другие мотивы и другие интонации. Тихо, словно боясь спугнуть всплывавшую в памяти мелодию из далекого детства, он едва слышно напевал слова седого эпоса: «Какой густой дым! Как темно! Только наши ружья блестят в темноте. Гурии смотрят на нас с небес и думают, чьими они станут. Та, которая упадет на самого храброго из нас, будет гордиться этим; та же, что упадет на менее храброго, вспыхнет от стыда и уйдет от него. И пусть у того, кто сегодня струсит, почернеет лицо, когда он предстанет перед Аллахом». * («на смерть Хамзада»)

Закрыв глаза, Денни вздохнул. К великому несчастью, он стал живым свидетелем утери огромного пласта фольклора. Они многое не смогли уберечь. Во время выселения, первыми умирали старики, а вместе с ними исчезали многочисленные героические песни и сказания. Каждое ущелье, каждый аул были великой частью их культуры. И в одночасье, все было уничтожено. И тут, ничего нельзя было поделать.

По возвращению, демонизация его народа продолжилась. Ими продолжали пугать детей. Но только ему довелось видеть настоящих демонов, жестокость которых, не шла ни в какое сравнение с горячностью его соплеменников. Он был бы рад поверить в неконтролируемую дикость своего народа, тогда хоть как-то можно было оправдать их горькую судьбу, но память, говорила о другом, и неизменно возвращала к пасмурным февральским дням 1944-го…

С 23-его по 25-ое снег шел непрерывно; как это бывает в горах; стоял стеной, закрывая белой пеленой пространство. В такие дни, оторванные от мира, они жили неторопливой, монотонной жизнью. Ни тебе известий с фронта, ни новостей из Грозного, ни даже поболтать с мальчишками из аула. И все же это было особенное время. От всех других оно отличалось не проходящим состоянием тревоги; растущим напряжением; предчувствием крадущейся беды. И вот, она грянула….

Как только распогодилось, она пришла, вначале тихим незнакомым, рокотом с окраин аула; затем, как гул сходящей с гор лавины, сметавшей все на своем пути. И когда, он выбежал на улицу, первые выстрелы, словно удары хлыста уже рассекали их пространство, а у дороги, упиравшейся в аул, окутанные паром, дымились жуткие, многоколесные чудовища. Это были грузовики, полные солдат…

Как только люди в форме появились во дворе, он сразу же возненавидел их. Хотя, казалось, он должен был восхищаться ими, как восхищался отцом, воюющим на фронте. Но эти существа приехали с другой целью; разрушить его дом, выровнять горы; и до неузнаваемости изменить его жизнь.

Прибывшие солдаты, торопились. Дали на сборы два часа. Кричали, стреляли в воздух, подгоняли прикладами, опять кричали, мешая на самом деле сборам.

– Поторапливайтесь! – грубо бросил в сторону женщин офицер. – Кто не прибудет к месту сбора, будет предан военно-полевому суду и расстрелян на месте. Можете взять по сто килограмм на человека.

– Куда вы нас везете? – осторожно попыталась выведать маршрут мать.

– Пока в Хайбах. Там перевалочный пункт. Собираем всех кого не вывезли из-за снегопада. Советую собраться, как можно быстрее, и строго выполнять все наши распоряжения. Особенно, это касается мужчин, причем любого возраста! – на последнем слове офицер выразительно посмотрел на Денни. – Ты, малой не шали здесь. Делай все, как велено и от машины далеко не отходи. Стрелять буду без предупреждения.

– Вот еще, напугал! – Денни с презрением посмотрел на офицера. Он был твердо уверен – люди в форме переодетые враги. Они осквернили их жилище. Кричат и оскорбляют женщин. Перевернули верх дном дом. Оружие ищут? Пусть ищут… Они с дедом, всё надежно закопали во дворе. Ни за что не найдут.

Когда его седой как горы, мудрый дед, всеми уважаемый аксакал, отказался подниматься со своей кровати, и был грубо сброшен с нее, Денни соколом бросил на помощь. Но, что он мог противопоставить двухметровому верзиле, коловшему во все подряд штыком. Ударом приклада в грудь, солдат сбил его с ног; затем, подхватив словно пушинку, выволок на улицу, и забросил в сани.

Удар был настолько силен, что у Денни помутнело в глазах и он еще долго не мог отдышаться. Перед ним расплывались силуэты и лица людей; руки и ноги не слушались. И все же, он видел и слышал то, что навсегда врезалось в его память. Не в силах подняться, он наблюдал за избиением своей семьи. И в унисон крикам матери и теток, кричал беззвучным, разрывающим весь его уже не детский мир, полным отчаяния, голосом.

В этот роковой день зимы 1944, когда ему было чуть больше десяти, самым большим его желанием было умереть, покончив с невыносимыми страданиями. Беспомощный и жалкий, он никому не мог помочь. И все вокруг были свидетелями его позора; и небо, и земля, и призраки витавших среди гор, далеких предков.

Фоном тех страшных дней стал женский плач; приглушенный, на силу сдерживаемый, но въедливый и душераздирающий. В просветах воспаленного сознания, скрип свежевыпавшего снега из под саней, понуканье безжалостных палачей, он до предела обострял тоску.

– Куда вы нас везете? – без устали допытывалась мать. – Ребенка пожалейте. Ему нужен врач. Лекарства. Он у меня и так больной. В райцентр его надо. Солдат, у тебя ведь тоже есть дети…

– Куда везем, куда везем? В Хайбах, везем! – сказал охранник. – Из-за вас столько неприятностей. Ребята не на шутку разозлились. Начальство отрапортовало, что операция по выселению «врагов народа», завершена, а мы к вам из-за снегопада не добрались, вот теперь все и суетятся. Сам Берия держит под контролем операцию. Это понимать надо. А за отца ты обессудь. Ему все равно не жить. Старый больно…. Не жилец…. Не старшина Грицюк, так кто нибудь другой. У нас ребята жесткие. Неподчинения не потерпят. Да еще когда, предатели…