Чтение онлайн

Ф р и к. Это нечестно, господин Димитров. Книгу я вам дал в тот самый день, когда вас отправляли в Берлин.

Д и м и т р о в. Вы ошибаетесь. Видимо, вы передали ее кому-то другому.

Д и л ь с. И я говорил Фрику то же самое, а он твердит свое.

Д и м и т р о в. Видите ли, господин министерский советник, я не тот человек, которого могут обмануть ваши примитивные полицейские фокусы. Я прошел огонь и воду, прошел через ваше так называемое правосудие, познакомился и с вашими тюрьмами. Вы легкомысленно поступили, вторгшись в мою жизнь. Но долго в ней вы не задержитесь.

Д и л ь с. Ошибаетесь, господин Димитров. Может быть, я единственный человек, которому придется встречаться с вами часто и долго.

Д и м и т р о в. Вы удивительно похожи на доктора Бюнгера из Лейпцига. А вы, господин Фрик, не попадайтесь на их удочку. Вы не давали мне никакой книги. Я не понимаю, господин министерский советник, зачем вам понадобилась эта история.

Д и л ь с. Мне она не нужна, а Фрику очень нужна. Правда, Фрик?

Ф р и к. Так точно, господин начальник.

Д и л ь с. Вот видите, а вы еще заявляли на процессе, что говорите от имени народа… Народ, народ! Мой народ, ваш народ, их народ… Слова, слова…

Д и м и т р о в. Господин министерский советник, мне необходима серьезная медицинская помощь.

Д и л ь с. Только медицинская?

Д и м и т р о в. Мне нужен врач, а вы посылаете мне какого-то бандита в униформе…

Д и л ь с. Господин Димитров, здесь вы будете чувствовать себя как в санатории.

Д и м и т р о в. Что значит «будете»? Я настаиваю, чтобы меня вернули на родину!

Д и л ь с. Получена телеграмма болгарского правительства. Ваша страна не признает вас своим гражданином. Вы потеряли подданство.

Д и м и т р о в. Так… Ну тогда скажите, когда я буду освобожден.

Д и л ь с. Этого я не знаю.

Д и м и т р о в. И вы не знаете? А кто же знает?

Д и л ь с. Во-первых, за рубежом ведется клеветническая кампания против национал-социалистской Германии. Мы не хотим, чтобы создалось впечатление, будто мы идем на уступки этому враждебному нам движению. Во-вторых, в настоящий момент мы считаем вас опасным, и, в-третьих, никто не может гарантировать вам безопасность, когда вы отсюда выйдете.

Д и м и т р о в. Здесь, в Германии, некому меня убивать, если вы никого не подошлете.

Дильс звонит. Входит п о л и ц е й с к и й с о ш р а м о м.

Д и л ь с. Уведите заключенного.

Полицейский уводит Димитрова.

Итак, господин Гелер, надеюсь, вы запомните наш разговор. Постарайтесь внушить себе, что это был самый серьезный разговор в вашей жизни. Все зависит от вас. Любой след вашего провала будет для вас роковым.

Г е л е р. Понимаю, господин министерский советник.

Д и л ь с. А, Фрик, ты еще здесь? Почему не отвечаешь?

Ф р и к. Мой отец говорил: «Болтливость — гибель для мудреца».

Д и л ь с. А молчание — спасение для дурака.

Затемнение.

Свет загорается в узком зарешеченном помещении наверху, таком же, как в первой части. Тот же ш т у р м о в и к диктует той же м а ш и н и с т к е.

Ш т у р м о в и к. «Еще семнадцатого февраля тысяча девятьсот тридцать третьего года министр внутренних дел Герман Геринг заявил: «Тот, кто, выполняя свой долг, применит огнестрельное оружие, безусловно, может рассчитывать на мою защиту. А тот, кто будет бездействовать, получит наказание. Каждый должен иметь в виду, что лучше совершить ошибку в действии, чем бездействовать. Лес рубят — щепки летят…» Ввиду того что за последнее время участились случаи распространения коммунистических листовок, приказываю: при попытке распространения коммунистических листовок полиции действовать решительно, принимая все меры пресечения враждебной деятельности вплоть до применения огнестрельного оружия».

Затемнение.

Свет загорается. В камере — Е в а Р и л ь к е и А д е л ь. Ева поет «Хорст Вессель» и танцует.

А д е л ь. Перестаньте!

Е в а. Оле! (Принимает картинную позу.)

А д е л ь. Вы из уголовных, да?

Е в а. Ты что, не веришь, что я из политических? По песне не догадалась?

А д е л ь. Перестаньте паясничать.

Е в а. Ты что, не веришь, что я из политических? (Поднимает платье и показывает бедро, на котором видна татуировка — фашистская свастика.) Есть и повыше. Хочешь посмотреть?

А д е л ь. Хватит! Я запрещаю вам петь эту песню и кривляться. Это святотатство!

Е в а. Почему же? Я пою о моем любимом.

А д е л ь. Вы сумасшедшая.

Е в а. Была. Теперь уже нет.

А д е л ь. Кто вы?

Е в а. Порядочные дамы, малышка, так не знакомятся.

А д е л ь. Меня зовут Адель Рихтгофен.

Е в а. Адель, дай я тебя поцелую. Мою подружку тоже звали Адель. Вчера ее расстреляли. Сказали, заразная. И правильно сделали, что расстреляли. Зачем же разносить заразу в нашей стерильной Германии?

А д е л ь. Кто вы?

Е в а. Я? Ева Рильке, бывшая проститутка… Это мою душу спас легендарный Хорст Вессель… Вот только в песне обо мне ни слова.

Пауза.

Вы что-то сказали?

А д е л ь. Нет, я ничего не сказала. Вы сумасшедшая, да?

Е в а. Да, я действительно сходила с ума, когда он приходил. Правда, я тогда еще не знала, что он станет этим самым Хорстом Весселем. Сейчас я была бы вдовой героя. Содержала бы салон… Например, салон спиритических сеансов. Ко мне приходили бы штурмбан- и обергруппенфюреры СА и СС, фюреры и фюрерчики, а я бы выходила к ним в закрытом черном платье. Закрытое платье — в этом есть нечто экстравагантное. Я надевала бы его без нижнего белья и чувствовала бы себя, как в шелковом гробу. Вас не возбуждает черный цвет? Или вы предпочитаете коричневый? Ах, как мне хочется раздеться донага, но, к сожалению, нет хорошей компании. Здесь полно разных гомосексуалистов. Они, чтобы избавиться от комплекса неполноценности, каждый день убивают по нескольку сильных и здоровых мужчин. Зачем убивать мужчин? Дайте их мне, и я сделаю это сама. Только сделаю все тихо, незаметно и наверняка. А тут все делается так, что становится известно всему миру. Что же ты молчишь? Думаешь, цена мне пять марок вместе с чулками? Куда делся тот жалкий Эрих Ян Ханунсен, который предсказал поджог рейхстага? «Вижу, как горит все здание! Вижу пламя! Вижу прореху графа Гольдорфа!» И нашли его с шестью дырками в пророческом теле… Куда делся знаменитый Бёлль, у которого был список мужчин — любовников начальника штаба СА Рема? Три пули в голову, две в грудь и одну в живот — приятного аппетита. Революцию делаете, да? Грызете друг друга, как собаки, а проститутки виноваты. У проституток хоть мораль есть, моя милая! Если б жизнь у меня сложилась иначе, я могла бы стать артисткой… И не сидела бы здесь как прокаженная, а выходила бы по вечерам на сцену… как Гретхен… И может, сам Геббельс заплакал бы… Мало ли кем еще я могла бы стать, — ты слышишь, сопливая Гретхен? — и такой, как ты, могла бы стать, и даже аптекаршей, если б захотела. А ну, проваливай из моей конуры! Не хочу тебя видеть! Никого не хочу видеть! (Бросается на кровать лицом вниз, и непонятно, плачет она или смеется.) Я, видите ли, сумасшедшая… Это Германия сейчас сумасшедшая!

Затемнение.

Свет загорается. В каморе — Д и м и т р о в и в р а ч-г е с т а п о в е ц.

В р а ч. Вам требуется не лекарство, а пуля.

Д и м и т р о в. Вы должны.

В р а ч. Я должен переждать время, отведенное для осмотра.

Д и м и т р о в. Моя болезнь быстро прогрессирует.

В р а ч. Так и должно быть.

Д и м и т р о в. Ваш коллега в Лейпциге был трусливым, но человечным.

В р а ч. Он уже не врач.

Д и м и т р о в. Вы — циник.

В р а ч. Хуже… Я, может быть, вообще не врач… И не забывайте, что вы находитесь в гестапо.

Входит А д е л ь. Молчание. Все трое встречаются взглядами.

А д е л ь. Вы заслужили свою судьбу, Димитров.

Затемнение.

Свет загорается в кабинете Гелера. А д е л ь медленно входит и садится в кресло, задумчиво склоняется над своими папками. П о л и ц е й с к и й с о ш р а м о м подсовывает конверт под дверь, стучит и исчезает.