Чтение онлайн

Нужно пояснить, что такое СОТ – это воплощение инженерной мысли первых месяцев войны, когда еще считалось, что немцы будут обязательно атаковать в лоб и лезть вперед, не считаясь с потерями. СОТ – самозакрывающаяся огневая точка – представляла собой бронеколпак с прорезанными спереди и с боков широкими амбразурами. Колпак был снабжен противовесом, представлявшим собой ящик, наполненный камнями. По идее, когда с фронта на нас наступали танки, а за ними следовала пехота, весь экипаж СОТ бросался к ящику, поднимал его и бронеколпак погружался в землю… Когда танки проходили, ящик отпускали и перед пехотой внезапно, как из-под земли, возникала пулеметная точка. А уж тут „по цепи врага густой“ должен был строчить „молодой пулеметчик“, отсекая пехоту от танков. Для этого в СОТе был сделан станок, на котором укреплялся пулемет.

Надо сказать, что в целях соблюдения секретности, чтобы не демаскировать укрепрайон, который создавали тысячи „окопниц“ под постоянным „контролем“ немецких самолетов, нам строжайше было запрещено опробовать пулеметы боевой стрельбой, а занятия пулеметным делом заключались лишь в сборе-разборке замка, заучивании шестнадцати причин отказа пулемета (перекос патрона и пр.) и прицеливании: обычном, поверх голов контратакующих частей (два поперечных пальца) и в промежутки между боевыми порядками (расстояние между указательным и средним пальцами). С утра, поставив пулемет на катки, мы решили обстрелять деревню. Тут-то и сказалось воздержание от боевых стрельб: пулемет бил только одиночными – отсырели патроны. Немцы на наши одиночные выстрелы ответили шквалом минометного огня. Под этим огнем нам пришлось вернуться в землянку, разжечь плиту и сушить коробки с лентами. Наконец ленты были просушены, и пулемет стал бить по деревне очередями. Появились первые убитые: впереди от нас метрах в пятидесяти на взгорке лежал убитый боец, а рядом с ним – предмет наших вожделений – винтовка. В батальоне винтовку имел лишь каждый пятый, остальные были безоружны. Уже три человека, пытавшиеся добраться до винтовки, были ранены (немцы держали этот бугор под обстрелом). Такой бой длился часов до шести вечера: мы стреляли из пулемета, немцы же после шквального минометного огня, лениво огрызались отдельными минометными выстрелами. По-видимому, участок нашей роты мало беспокоил их, но мы слышали, что по другую сторону деревни идет сильный огневой бой.

К вечеру последовала команда собраться на КП роты, располагавшемся на нашем правом фланге. Забежав в последний раз в землянку и надев „сидор“, в который мамиными заботами было напихано всего в количестве, достаточном для длительного проживания в одиночку на необитаемом острове, я пополз по капустному полю к КП роты. Наверное, мой „сидор“ здорово выдавался над кочанами, так как вскоре я убедился, что являюсь мишенью для немецкого стрелка, разместившегося на крыше сарая. Я его хорошо видел. Пришлось не без сожаления освободиться от вещмешка и дальнейшее путешествие по-пластунски до КП прошло вполне гладко. На КП я застал комроты – старшего лейтенанта Соловьева (в ноябре месяце 1941 г. я прочел в газете «Смена» интервью с ним, выздоравливавшим после ранения, из которого узнал, что наши левофланговые точки, нацеленные на шоссе, подбили несколько танков и бронетранспортеров противника) и политрука роты Сергея Матвеевича Городецкого, не говоря о сержантах и солдатах роты, уцелевших в этот день. КП роты представлял собой блиндаж, окруженный кольцевидной траншеей. Огня не велось ни с нашей, ни с немецкой стороны. Ночью последовала команда выходить «из окружения», и мы отправились проселочной дорогой на рассвете в северном направлении. Миновали штабель из ящиков с авиабомбами небольшого калибра, но предложение подорвать их не встретило поддержки командования во избежание демаскировки. К утру вышли на Ропшинское шоссе и, перейдя его, окопались. Шоссе, по-видимому, неоднократно подвергалось бомбежкам, так как телеграфные столбы были повалены, а провода порваны и скручены. До полудня все было спокойно, а примерно в полдень расположение наше подверглось сильнейшему бомбовому удару, после которого было много убитых и раненых. Среди раненых был и наш командир взвода – интендант третьего ранга Чернов. Спустя часа два после бомбежки последовала команда: наступать на деревню, располагавшуюся в западном направлении вдоль Ропшинского шоссе. Естественно, что ни о какой огневой поддержке и речи не было. Побежали (к этому времени я уже разжился винтовкой, провожая раненого на медпункт и слезно умоляя его расстаться с винтовкой, которую он ни за что не хотел отдавать, ссылаясь на приказ «являться на медпункт с оружием»). Из деревни по нашей реденькой цепи ударили минометы, а с левого фланга из-за шоссе стал бить пулемет.

Я свернул с шоссе и там в кювете нашел весь штаб батальона во главе с подполковником Рождественским. Вспомнив, что я от роты с утра был выделен связным с батальоном, доложился (чтобы не выглядеть отбившимся от «наступающей цепи») и поинтересовался обстановкой, на что получил ответ: „А черт ее знает!“ и распоряжение находиться при штабе. Появились два наших танка, и мне было приказано передать танкистам приказ подавить пулемет, бивший из-за шоссе по-над нашими головами. Догнав танк, я передал приказ. Танк развернулся к шоссе, но не смог преодолеть кювет и задним ходом отошел в поле, где, развернувшись, ушел восвояси. Ночью мы ползали по шоссе и искали комиссара батальона Нестерова (челюскинец, орденоносец), но поиски были безуспешными. Впоследствии оказалось, что он был ранен и эвакуирован соседней частью. К утру остатки нашего батальона, отступившие к Ропшинскому шоссе, отправили на переформирование в Володарку» [134] .

Есть также рассказ о боях под Русско-Высоцким А. Ф. Кузьмина, также бойца 265-го ОПАБ. Стоит, правда, отметить, что воспоминания изданы в 1975 г., и в тексте явно заметны следы литературной, а, возможно, и фактической правки: «10 сентября напряжение боя достигло предела. Враг бросил на позиции батальона до двухсот (? – В. П.) танков, с воздуха обрушились бомбардировщики. Большинство гарнизонов погибло. Героически сражался взвод, занимавший позиции на северо-западной окраине Русско-Высоцкого» [135] .

Наводчик 45-мм орудия В. Г. Иванов вспоминает: «Мы увидели, что дот, находившийся ближе к центральной улице села, окружен. Оттуда сообщили по телефону, что гарнизон решил взорвать свое сооружение вместе с фашистами. „Прощайте, товарищи, – донеслось из телефонной трубки, – отомстите за нас…“» [136] .

Между дотами устроили скрытые бронированные точки, откуда ополченцы разили врага пулеметным огнем. Их маленькие гарнизоны сражались до последней возможности. Вот что рассказывает боец Митрофан Тройнин:

«Вести огонь из своей огневой точки, оказавшейся в тылу противника, мы уже не могли и вечером перебрались в расположенный рядом окоп. Всю ночь били по немецким пулеметчикам, находившимся метрах в ста от нас. На рассвете десятого сентября командир взвода лейтенант Цветков приказал выдвинуться ближе к селу. Нас было человек десять. Мы прижимали гитлеровцев к земле, не давая им возможности подняться в атаку. Фашисты отвечали сильным минометным огнем. Пулеметчик Кузнецов был убит, пулемет выведен из строя. Мы стали отходить к доту, сооруженному на северной окраине села. Там еще некоторое время держались, потом поползли к КП роты. Двести метров, отделявшие нас от командного пункта, мы преодолевали короткими перебежками весь день. Многие были ранены или убиты, но подобрать их из-за сильного огня мы не могли. К вечеру на КП роты собралось триста – триста пятьдесят бойцов нашего батальона и одного из полков третьей гвардейской дивизии народного ополчения. У нас оставалось семь пулеметов, артиллерии уже не было. Ночью получили приказ отходить на север…

К исходу 10 сентября противник прорвал нашу оборону на левом фланге и стал продвигаться к Красному Селу. А в Русско-Высоцком все еще сражались ополченцы нашей роты, не позволяя расширить прорыв. Они наносили ощутимый урон врагу, хотя гарнизоны заметно поредели.

В тяжелом положении оказался дот лейтенанта Юрия Лещинского. Гитлеровцы выкатили на опушку леса орудия и стали расстреливать его прямой наводкой. Сооружение было повреждено. Лещинский сообщил об этом на командный пункт роты. Командир роты старший лейтенант Соловьев разрешил отойти. Лещинский ответил, что бойцы не хотят покидать позиций, решили биться до последнего. Героический гарнизон погиб. Но гитлеровцам это дорого обошлось: перед дотом остались горящие танки, бронемашины, трупы вражеских солдат.

Вечером 10 сентября мы в последний раз связались с командным пунктом роты.

– Ждите дальнейших указаний, – передали Алейникову по телефону. На этом связь оборвалась.

Командир отправил на КП посыльного – пожилого бойца Василия Ивановича. За храбрость и густые черные усы мы прозвали его Чапаевым. С этой фамилией он и остался в моей памяти. Хозяйственная струнка и смелость Василия Ивановича не раз выручали нас. Еще накануне, когда стемнело, он пробрался в Русско-Высоцкое, где уже хозяйничал враг (от нас до села было пятьсот метров), и притащил несколько буханок хлеба и котелок с медом. Как он это добыл, не сказал. С командного пункта роты Василий Иванович не вернулся, и мы остались в полном неведении о сложившейся на участке батальона обстановке. Связь оставалась у нас только с дотом, расположенным впереди, слева от Нарвского шоссе. Он был в секторе нашего обстрела и наблюдения. Уцелел и соединявший нас телефонный кабель.

Утром 11 сентября Алейников увидел через перископ, как этот дот тесным кольцом окружили фашисты. Вдруг в телефонной трубке раздалось:

– Братцы, дайте огня! Нас окружили, пушка выведена из строя. Бейте фашистских гадов!..

Через несколько секунд снаряды рвались у окруженного дота. Оставшиеся в живых гитлеровцы поспешили укрыться. Но вот сидевший у перископа Алейников чертыхнулся и приказал коменданту нашего дота, старшине А. И. Капустину, выйти наружу, взобраться на купол и корректировать огонь. Оказалось, вражеский снаряд разбил перископ, наш дот стал „слепым“. Всего несколько выстрелов произвело орудие, и через перископную трубу донесся слабый голос Капустина, сообщавшего, что он ранен.

Из соседнего дота снова требовали огня. Наверх отправился другой корректировщик. И его ранило.

– Товарищ старший лейтенант, разрешите мне, – попросил Павка Филимонов.

Вызвался и я пойти на купол, но Павка сказал, что мне и здесь дела хватит.

– Правильно, Филимонов, иди! – сказал Алейников.

Павел пробыл на куполе дольше других. С его помощью были рассеяны несколько вражеских групп, пытавшихся подойти к безоружному доту. Но не слышно стало и Павкиного голоса. Он погиб, помогая боевым друзьям.