Чтение онлайн

Всех?

Их нелегко найти, я знаю. Необходимо, чтобы какой-то авторитетный человек, но обязательно из ДК, поддержал Моро и то, что он говорит. Это то, что они должны сделать, что еще? Это не с нами они должны говорить, что вы хотите, чтобы мы сделали? Мы сказали то, что должны были сказать, мы хотели показать, что можно бастовать и обвинять ДК, и нам это удалось. Мы добились максимально возможного пропагандистского эффекта, никто не может отнять это у нас. В заключение нам достаточно признать, что существует проблема политических заключенных. Речь не идет о том, сколько и каких, и будут ли они освобождены немедленно, у нас еще свежи воспоминания о том, что произошло с RAF, захвате самолета в Могадишо и Стамхейне. Было бы нереалистично ожидать немедленного освобождения. Но это вторично. Главное, что необходимо, что является вопросом политики и принципа, это то, что другая сторона признает, что в Италии есть политические заключенные. Если бы кто-то просто сказал: «Стоп, давайте обсудим это», мы бы остановились, мы бы обсудили.

Как? Что?

Решения находятся, когда человек хочет их найти. В то время мы бы довольствовались словами, но эти слова никто не хотел говорить. Сегодня они могут написать: «Вот видите, мы от вас отмахнулись, мы были правы». Я не спорю. Мы были правы. Но хотя история неумолима и, конечно, не пощадила нас, триумфаторы в год благодати 1993-го, конечно, выглядели не лучшим образом. Историю делают те, кто побеждает, гласит старая пословица. Но если бы было сказано то слово, которое мы требовали, а Моро умолял, все могло бы сложиться иначе. Попробуйте представить себе человека, который говорит: да, проблема существует, о ней нужно и можно говорить, — вот чего требовал Моро. Что мы могли сделать, кроме как прекратить все боевые действия? При обсуждении не стреляют. Если решение найдено, то любое решение по Моро приостанавливается. Именно перед этой стеной молчания трагедия должна быть доведена до конца. Настолько, что никто, кроме Моруччи и Фаранды, в тот момент не высказался против убийства заключенного. Я говорю «никто», среди всех боевиков всех колонн и товарищей по тюрьме.

Моро когда-нибудь умолял вас отпустить его?

Да. Да. Он не умоляет, он обращается к БР, потому что понимает, что только жест с нашей стороны, по отношению к человеку, а не к президенту ДК, может его спасти. В конце концов, он просит.

Только в конце концов?

ДА. Сначала он думает, что игра может быть сыграна, с его людьми, а также с нами. И на самом деле, в начале он просит конфиденциальности в письмах, чтобы передвинуть свои пешки. Я думаю, он просит об этом без особой надежды: он слишком умен, чтобы не понимать, что мы не смогли бы организовать операцию такого масштаба, не распространяя ее по максимуму и на каждом шагу.

Вы ходите к нему каждый день?

Нет, потому что я должен присутствовать на совещаниях руководства. Но когда я прихожу, то остаюсь надолго. Мы сразу пошли по двум направлениям. Первое — это допрос, назовем это так. Другой — попытка прорвать блокаду твердости. Нам говорят, что нас не существует, кроме как в качестве военной, полицейской проблемы: все будет хорошо, если мы возьмем вас живыми, вот что нам говорят.

Вы только допрашиваете его?

Да, чтобы диалог был однородным, чтобы сохранить его нить. Моро не молчит, он многое раскрывает, но делает это как христианский демократ, говоря шифром. Когда он пишет свои мемуары, он имеет в виду тех, кто владеет ключами к его языку, они знают, о чем он говорит; он не думает, я думаю, что я действительно могу его понять. И действительно, я его не понимаю. Понятно, что он обличает всевозможные проступки, называет имена и обстоятельства, которые должны заставить трепетать дворец; но для нас в этот момент важны не скандалы, мы здесь не для того, чтобы разрушить чью-то карьеру, мы нацелены на что-то другое. Но снаружи те, кто способен понять, решат игнорировать. Весь политический мир решил игнорировать все, что говорит Моро. И в основном к этому подталкивает PCI; она не стала бы делать вид, даже если бы Моро раскрыл, скажем, что бомба на площади Фонтана была заложена им, или что Андреотти был мафиози. Поэтому мы тоже читаем то, что пишет Моро, поверхностно. Это бомба, которая не может взорваться. Дворец молчит.

Как именно проходил суд? Попросить у Моро объяснений? Оправдания? Что вы ожидаете?

Моро не отрицал некоторых компрометирующих пассажей, но то, что мы считаем преступлениями, он выхолащивал, переосмысливал, приписывал исторической необходимости. Отношения между нами, как я уже объяснял, не сравнимы с судебным процессом. Он не лжет, как и мы не лжем: он высказывает свою точку зрения, точку зрения политического лидера DC[9].

Но что касается того, что важно для вас, я представляю себе социальный конфликт, какие рассуждения он ведет?

Моро есть Моро, во всем. Выбор правительства, который привел к трагическому расколу среди рабочих и уничтожил возможности политического прорыва, Моро сгладил и настоял вместо этого на призрачной для меня народной душе ДК.

Он объясняет, как он пытался построить определенную политическую систему? Анализирует ли он поворотный пункт 63-го года, левоцентристский?

Он говорит об этом как о месте и времени открытий. Он настаивает на том, что его позиция была самой левой во всей партии.

А движение? Прошло десять лет после 68-го года, что он думает?

Он был профессором в университете, он должен был видеть студенческое движение, но оно должно было показаться ему архипелагом, не заслуживающим настоящего исследования. Он рассказал мне об этом только один раз, сказав о структурной неспособности ДС как-то восстановить требования этого движения, в то время как PCI воспользовался ими для электорального роста. Вот почему он воображал, что PCI может поговорить с нами, он был удивлен, что они не хотят. Он даже предпринял прямую попытку, направив одного из своих людей, который действовал как посредник между ДК и Botteghe Oscure, чтобы предложить PCI, если они действительно не чувствуют, что могут предпринять действия сами, сохранить свою позицию твердой и хорошо просматриваемой, но ослабить запреты и позволить другим искать решение. Это моратеизм в чистом виде. Моро считал, что он указывает коммунистам линию поведения. Он, президент ДК, говорит Берлингуэру, что тот должен делать, причем таким явным и знакомым языком, словно раскрывает обычай... Я был ошеломлен. Эти перешептывания и перемигивания между тайной и соучастием».

Итак, суть 55 дней — это переговоры. Вернемся в тюрьму. В ящике был микрофон — вы сказали, чтобы он мог звонить, а также записывать ваши разговоры. Что случилось с этими записями?

Впоследствии они были уничтожены. Три товарища в квартире начинают их расшифровывать, но это большая работа, и у них мало времени: Альтобелли и Лауретта ходят на работу, нужно присматривать за домом, за заключенным, за всем. И для нас нет необходимости расшифровывать то, что он говорит, потому что это то же самое, что он пишет. Помимо писем, он пишет мемуары: для нас это все о Х. В определенный момент мы даже перестаем записывать.

То есть тот факт, что вы не сделали все публичным, как вы громко предсказывали, вы объясняете именно этим?

Да. Мы сразу обнародуем письма, потому что они напрямую влияют на происходящее столкновение. Мы думаем, что мемориал будет иметь ценность позже, мы воспользуемся им позже. Любопытно, что сегодня, пятнадцать лет спустя, он кажется более ценным, чем тогда.

Тем не менее, среди вещей, которые Моро рассказывает, а затем вливает в мемориал, есть несколько важных, от Italcasse до Gladio... Вам нужно разрушить блок непоколебимости. Итак, возьмем случай с «Гладио»: мы находимся в 78-м году, и вы узнаете от Моро, что существует организация, выступающая против ИПК. Если вы предадите это огласке, вы создадите некоторые проблемы для PCI, ее союз с DC может пострадать. Неужели вы не понимаете, что у вас в руках? Или вы делаете выбор?

И то, и другое, я бы сказал. У нас нет ключей, чтобы оценить эти откровения. Моро говорит цифрами, он топит конкретные вещи в океане обобщений. Гладио, например, вы заметили это сейчас, пятнадцать лет спустя, когда об этом заговорили Андреотти и Коссига.

На самом деле, уже тогда было что понимать. Судьи, занимавшиеся делом «Розы ветров», в общих чертах обрисовали сверхсекретную структуру, и в 1974-75 годах этот вопрос попал в заголовки газет. Во время похищения в Катандзаро уже год шел процесс по делу о резне на площади Фонтана: генерал Микели, бывший глава СИД, возможно, с целью шантажа, вошел в зал суда и заявил, что существует супер-SID, суперсекретная структура, связанная с американцами, и в этом случае газеты широко освещали это дело. Для инсайдера, а вы, по-своему, являетесь таковым, трудно сказать, что откровения Моро просто непостижимы.