Чтение онлайн

В письмах он упоминает о конвое только дважды, чтобы намекнуть, что, возможно, он был недостаточным, адекватным. Говорил ли он с вами о тех людях, которых он, безусловно, любил, и которых вот так расстреляли на его глазах?

Нет. Думаю, он не говорил, потому что не было смысла говорить об этом со мной. Какими бы ни были его чувства к этим мужчинам, они не могли повлиять на то, как развивались события.

Понимал ли он, что все они были убиты?

Я уверена, что да, он видел все это, он пережил ужасную сцену.

У вас не сложилось впечатления, что он надеялся на освобождение полицией?

То, что он надеялся, кажется мне человеческим. Однако я помню, что когда он читал об исследованиях, его комментарии были ироничными, скептическими. Газеты писали, что его сообщения расшифровываются, чтобы обнаружить базу, где его держали. Почти как если бы это были шарады. Однако он считал, что они были невежественны, а не то, что они не хотели его найти.

Он читал газеты. Радио, телевидение?

Нет, радио и телевидение он не слушал. Из газет он читал те, которые мы ему давали, но этого ему было достаточно. Он был полностью погружен в борьбу со своей партией, он многое понимал в мельчайших деталях, в том, что встреча проходила в одном месте, а не в другом. Иногда он описывал их мне.

Как?

Например, однажды, когда я читал о встрече, проходившей на площади Пьяцца дель Джезу, он сказал мне: «Я могу описать вам, что происходит. В углу плачет Дзакканьини, Пикколи волнуется и говорит глупости. Андреотти молчит, неподвижен, наблюдает, пишет, рассуждает, не шелохнется. Большинство остальных потеряли голову».

Это все, что он говорит о Дзакканьини?

Он считал его своим единомышленником и думает, что теперь он должен быть во власти кого-то другого. Он не перестает уговаривать его, напоминает, что он секретарь, именно он должен созвать коллегиальные органы, чтобы спасти жизнь президента, он обязан что-то сделать. Но Дзакканьини ничего не предпринимает. Моро считает, что он не может противостоять более сильным персонажам, которые решили промолчать. На самом деле Дзакканьини не произносит ни слова, он только читает заметку по телевизору, заметно расстроенный. Когда я обращаюсь к Моро, он говорит несколько иронично: «Это типично для Дзакканьини. Обычно на совещании за ниточки дергает секретарь, но Дзакканьини всегда подает мне записку: что я должен сказать?». Я думаю, что в те дни Моро обнаружил, что он сделал человека настолько слабым, что позволил ему, Моро, быть президентом и настоящим секретарем ДК, а теперь, когда он стал заключенным, у ДК больше нет ни президента, ни секретаря. Моро его не уважает. Меня озадачило, как мало он ценит своих людей вообще, но о Дзакканьини он безапелляционно произнес. «Худший секретарь, который когда-либо был у ДК», — определяет он его в мемуарах. До этого момента, рассказывает он, Заккагнини считал его не только другом, но и проводником, не только в политике, но и моральным авторитетом, которому можно доверять, как между отцом и сыном. И вот в решающий момент сын бросил отца. Моро был непримирим: «Моя кровь падет на тебя и на партию...», — писал он Дзакканьини в одном из своих последних писем. Это трагические слова, мне они кажутся чрезмерными, но для католика Дзакканьини они должны были звучать как библейское проклятие. Я полагаю, что он также умер от разрыва сердца.

Пишет ли он им во время ваших бесед?

Иногда он делает пометки, но, я думаю, только для того, чтобы зафиксировать идею, которую он будет развивать в своих мемуарах или письмах. Он постоянно что-то набрасывает, потом исправляет и уточняет. Он остается в политике и корректирует ее по ходу дела. Большинство листов и клочков бумаги, найденных на базе на улице Монтеневосо, имеют такое происхождение. Я никогда не вмешивался в то, что он писал. И, говоря откровенно, я не смог бы предсказать возможный эффект. Язык, ссылки, категории, которые он использует, чужды мне. Я понимаю, что он говорит, но только он знает до конца, как это прочтут получатели писем. Он настоятельно рекомендовал доставлять их.

Просил ли он когда-нибудь отправить частное письмо?

Только в одном случае, и он был удовлетворен. Письмо жене. Он бы заплатил кто знает сколько, чтобы получить что-то от своей семьи, но мы не могли себе этого позволить. Опасно, но возможно отправить письмо, да еще и предупредить получателя, что оно личное, но обратное сделать нельзя. Если бы мы пошли забирать письмо, риск попасть на крючок был бы очень велик. И уж тем более, если бы на базу пришел просто любой человек. Но даже не священник. Говорили, что он разговаривал со священником, потому что тот снимает фильмы. Этого не было.

Мы знаем, что у него была Библия. Он просил какую-то конкретную?

Нет, просто полное издание. Он читал ее время от времени, но когда мы не разговаривали, он проводил большую часть времени за писанием. И он часто молился, он собирал себя.

Как вы узнали?

Просперо заметил, я видел его только когда мы разговаривали. В остальное время это был Просперо, тоже с закрытым лицом, который ходил в ложу, чтобы принести ему еду и все остальное. Моро видел только нас двоих.

Бонизоли сказал, что его заставляли слушать записанную мессу.

Я не помню, возможно, так и было, но это маловероятно. В те дни у нас были другие заботы, сотня жизненно важных дел. С Моро мы понимаем.

Мы выполняем его просьбы, но мы — Красные бригады, короче говоря!

Вы сказали, что никогда не вмешивались в то, что он писал, но письмо в DC от 30 апреля может свидетельствовать об обратном. Две копии были найдены на улице Монтеневозо с некоторыми изменениями, и там говорится: «То, что последует далее, будет пересмотрено в зависимости от полезности высказанного вами мнения». Можно подумать о надзоре».

Это не предложение, направленное на меня. Мы ничего не просматривали, я уже сказал. Возможно, оно адресовано человеку, который является посредником с адресатом. Я точно не помню, возможно, мы передали письмо Ране70 , чтобы он передал его Дзакканьини, и именно Рану он просит оценить полезность распространения его части. Это, если угодно, доказательство того, что Моро вел настоящую политическую борьбу, и он оставил одному из своих соратников возможность оценить, насколько целесообразно предать гласности одно, а не другое. Я прекрасно понимаю, что все было прочитано против света в поисках скрытых смыслов или сигналов, но их нет. Нет и различий, которые могут существовать между двумя копиями почти идентичных писем. Что совершенно ясно, так это то, что Моро переходит от спокойствия к абсолютному отчаянию, проходя через все степени раздражения. И я верю в это. Он чувствует себя все более одиноким, изолированным, даже оскорбленным.

Когда он почувствовал себя потерянным?

После письма Папы к Красным бригадам. Он обратился к Монтини, затронув все аккорды, к которым тот, как ему казалось, был чувствителен: политические, религиозные, моральные аргументы, его старая воинственность в FUCI, былые времена и юношеский энтузиазм. Он напомнил ему об аудиенции, которую он имел с членами семьи незадолго до этого. Короче говоря, он обратился к Святому Отцу со всем тем, что это выражение значило для него. Монтини отвечает ему политическим письмом. Акценты расставлены очень высоко, проникновенно, даже трогательно, но смысл послания — глыба. Моро понимает это. Эти слова, начинающиеся словами «Люди из красных бригад» и заканчивающиеся словами «оставим его безоговорочно», говорят ему, что Монтини тоже принял чью-то сторону, и круг замкнулся. Он в отчаянии. Если Папа, который имел бы все моральное право идти по пути компромисса, не предложил себя в качестве посредника или хотя бы нейтрального собеседника, это значит, что он с теми, кто решил: лучше Моро умрет, чем иметь дело с Красными бригадами. После этого «без условий» ни у кого не хватит смелости сделать хоть малейший шаг. С этого момента Моро почувствовал себя потерянным.

Вы тоже так поняли письмо Папы?

Конечно. Больше нет никаких пределов. Они заставляют нас принимать решение, которое не является тем, которого мы хотели, но в этот момент оно единственно возможное для нас. Мое чувство беспомощности не меньше, чем у Моро. Он также на некоторое время теряет самообладание: он не переходит границы дозволенного, никогда, но когда он пишет дону Меннини72 , чтобы передать кардиналу Полетти, чтобы тот снова умолял Папу, его тон отличается от обычного. Он пишет второе письмо Папе, рассказывая о том, как его закрытие огорчило его. И его понимают. Это правда, что похищение было большим насилием, это правда, что убийства происходят с обеих сторон, но в коммюнике мы всегда оставляли дверь открытой. Мы пойдем до конца, но мы были открыты до конца для всех посредников.