Чтение онлайн

— О том, как ты сейчас с ним обошелся.

Он настороженно поглядел на нее, не обвиняет ли его она? Но она сидела с астрой, спокойная, как кошка, как болото, и он расхрабрился.

— А ты знаешь, как еще показать серьезность наших намерений? — начал он на примирительной ноте. — Ты меня вынудила, сама напросилась. Он многое знает, — заговорщицки добавил он, — думает что сумеет скрыть от меня, да только у него мозгов не хватит, я сразу догадался, носом чую. Я бы не против, если бы он сказал, полиции боюсь, честно, тогда понятно, я против насилия. — Он великодушно улыбнулся. — Но он хитрит, а я этого не терплю.

О чем-то таком Нина догадывалась, выходит, здесь следовало показать силу; Ринат и показывал.

— Не может, пусть не рассказывает. Я как мать, не могу на такое смотреть, — сказала она.

Его взгляд выразил не злобу, а удивление, словно когда-то он думал о ней хуже.

— Я как мать не могу на такое смотреть, — буднично повторила она, будто покупала яйца. Слова эти звучали как заклинание, но оно не срабатывало, потому что она утратила надежду. Однако Ринат покорно кивнул и сунул пистолет в карман, он хотел, чтобы кивок этот у нее в памяти запечатлелся; придал ему выразительности, как будто это она только что выпустила пулю вблизи чужой коленной чашечки, а не наоборот. Самый мрак обычно перед рассветом — так она это назвала и сложила руки на свой живот.

Подобие улыбки промелькнуло на испитом лице мужчины.

— Имею я право предположить хоть на минуту, что вы используете то, что узнаете, против меня и не сказать ни слова? — вопросительно глянул на них он, сев на земле. — Но вы не сделаете этого. В вас есть человеческое начало, сострадание и понимание, в чем я лично убедился только что. Вы не из законников, и теперь я убежден в этом.

— Не умничай, — сказал Ринат весело, намекая, что он не умный. Он протянул мужчине несколько купюр и снова выразительно глянул на нее; Нина подумала, что надо будет потом отдать Ринату свою банковскую карточку и позабыть о ней навсегда.

— Я в прошлом учитель литературы. Язык не забыл, хоть и пью, — он взял деньги и от этого его лицо стало сияющим и мягким как сырой бараний жир. Сидя на ступеньке, она прислушивалась как волны накатывают на берег, и вертела астру в руках. Мужчина казался сломленным и невыразительным, точно старая урна или кукла без руки.

— Мой племянник давно умер.

У нее сжалились руки; Нина оглядела огород, потом уставилась на деревянную ступеньку.

Глубок вздохнув, мужчина вымолвил:

— В тот день Саша нагрянул неожиданно, без звонка. Был напуганный, трясся как суслик, места себе не находил. У меня в холодильнике бутылка водки лежала, ну я ему и предложил посидеть и расслабиться. Потом разговорились. Он мне сказал, что взял на душу большой грех. Богатую женщину влюбил в себя, а потом убил и ограбил. Помню, я тогда с табурета упал, потом пришел в себя и осторожно стал Сашу расспрашивать. Оказывается, он работал охранником у этой несчастной. Муж вечно занят, а Саша ей лапши на уши навешал, мол, люблю и все тут. Втерся в доверие. Я говорит, узнал что муж не поладил с кем-то и открыл лично для нее счет в банке. На случай если с ним что-то случиться, чтобы она жила без хлопот до самой старости. Короче, постраховал мужик ее, чтобы она при любом раскладе оставалась в шоколаде. А Саша не растерялся и внушил ей идею сбежать вместе, вместе с ее деньгами, которые она, дурочка, покорно сняла пред тем как встретиться в каком-то отеле, куда они порознь должны были добраться.

Мужчина шумно сглотнул.

— В номер на первом этаже Саша через окно проник, через него и обратно вышел. Сидел тут, хвастался, какой он хитрый, как тщательно все продумал. У начальника, дядя Витя, первая жена с зависимостью была. Решила того мужика проучить, в море бросилась и на глубину поплыла за то, что он ей дозу на отдыхе покупать отказался. Там волна подступила не вовремя и утянула пьяную дуру. Ночь же, надо было делать выбор или самому тонуть или перестать за ней нырять — дядя Витя, у нас нормальные доверительные отношения, я пока его возил, он мне сам все это рассказывал. Поэтому, я ту бабу специально напоил и лицом вниз подержал в полной ванной. Чтобы точь-в-точь было, чтобы подумали что у него с крышей беда. Я же ему с телефона жены сообщение специально отправил, а сам сумку с деньгами взял и через окно свалил. Лишь бы он теперь не вспомнил, что я ему как-то про тебя рассказывал, мол, ты один учитель на всю деревню — гордость рода. Я же ему название деревни говорил, от нее до отеля полчаса езды. Лишь бы его поскорее повязали, пока он в шоке и над трупом жены горюет. Лишь бы у него в этой ванной крыша по-настоящему поехала, тогда он точно от срока не отвертеться, а я больше не водитель, буду жить богатым.

— Нет! — в ужасе воскликнула она. — Нет, только не это… Не замечая ее состояния, мужчина продолжал, глядя прямо перед собой, с головой погрузившись в воспоминания.

— Только он взял и вспомнил. Помню, часа не прошло как примчался сюда на машине такой, что обзавидуешься. Саша как раз из дома выходил, пьяный, сейчас, говорит колесо подкручу и на велосипеде прокачусь, проветрюсь. А он ему как дал, Саша чуть кувырком не полетел. Драться начали, два здоровых бугая, нет, я дрищ против них. Выбежал вслед за Сашей, смотрел и не вмешивался. Да и совесть вмешаться не позволяла, как ни крути, мразь у меня оказался, а не племянник. Думал, поплачется, я в его положении войду, пойму и покрывать буду пока он под шумок куда-нибудь на юга не укатит.

— Нет, — застонала Нина, закрыв руками глаза и пытаясь стереть из памяти облик подростка в боксерских перчатках, со знакомыми серыми глазами, преданного свихнувшемся подчиненным.

— Я почувствовал, что не выдержу этого зрелища, — продолжал мужчина. — Племянник явно уступать стал, он же на моих глазах вырос, школьником в гости приезжал каждое лето. А мужик тот, он как рай и ад в одном флаконе. Сам красивый как роза, но бил Сашу страшно. Сразу мне стало ясно, что он того, гневливый. Терпение имеет, но если довести то все — капут. С такими лучше не шутить.

Отведя глаза от какой-то дальней невидимой точки, мужчина сумрачно посмотрел на Нину.

— Вы беременная, не буду я дальше ту драку описывать.

Голос Нины превратился в умоляющий шепот:

— Драка есть драка. Что случилось в результате нее?

— Сашу он убил, — жестко ответил мужчина. — Заколол отверткой от велосипеда, а потом шею свернул как котенку. Милосердно и быстро, решил не мучить.

Стены дома закружились перед глазами девушки, и она приоткрыла рот, опасаясь приступа тошноты.

— Как сейчас помню, лопату у меня он попросил и водки. А Саша в лесу за полем похоронен, нет, наши бабки до туда не дойдут. Потом вернулся, тоже присел на ступеньке и так курил красиво. Аристократ он что ли? — грустно усмехнулся мужчина и ткнул пальцем в Рината, — потом, этот вот приехал, забрал его, а полиции я ничего не сказал. Землю почистили от очередной мрази, вот и весь рассказ. Теперь, пошли вон!

— Ну, вот нас и выгнали, — сказал Ринат. — Теперь ты успокоилась?

В отличие от нее все чувства от услышанного он держал при себе.

Он обвил Нину руками, защищая от нетерпеливого взгляда хозяина и поднял на ноги.

— Нагулялась? — спросил он. У нее так дрожали ноги, что она едва стояла, и резануло раскаяние, острое, как бритва. — Пошли, — сказал он. — Сейчас доставим тебя в город. — Он приподнял и повернул к свету ее лицо, вгляделся. — Надо бы тебя, наверное, довести под руку до машины.

Он говорил с ней как с больной, а не с беременной. В одной руке она держала сумку и астру, другую сжала в кулак. Они пошли на лягушек, и те вспрыгнули из под них, зеленое конфетти. В машине Нина не заплакала, она не хотела смотреть на Рината.

— Я сейчас скажу свое мнение про Олега Константиновича, — вымолвил он. — У реки два берега. Может тот, который увидел, зависит от самого тебя?

Буквально такими словами. Крепкие пальцы лежали на рулевом колесе. Оно вращалось, представляя собой идеальный круг, радио говорило, пело, мотор исправно тикал под ними как часы, полнота истины.

Но это ощущение — привал на середине пути, у нее было такое чувство будто гора с плеч упала, будто на самом деле она могла сюда приехать только познав безысходность, увидеть и сразу же забыть тот лес за полем, такой искупительно прохладный и темный, должна не иначе как сквозь пелену стыда и раскаянья.