Чтение онлайн

Хотя Геласий, после того как стал папой, лишь однажды писал императору, его амбициозные и даже отчаянные эпистолярные нападки были не в последнюю очередь направлены именно на императора, который был вовлечен Генотиконом в центр церковного раскола. И если римлянин и не оспаривал, что император в своем достоинстве стоит над людьми, то все же видел в нем не более чем «сына» (filius). В этом просматриваются амбиции, восходящие еще к Амвросию (ср.: кн.1, стр. 345, 378). Будучи «сыном», император не мог судить мужей церкви. Ведь он не был их главой, его правом и долгом было - во имя спасения собственной души - отстаивать интересы церкви; ему надлежит надзирать за всем и наказывать всякого, кто нарушает спокойствие государства и церкви, кто сеет раскол и «ересь». Если у церкви нет власти или ее власти недостаточно, то вместо нее действует государство - вот в чем его предназначение, как правителя! Короче, император должен выполнять приказы трона св. Петра, обладатель которого Божьим соизволением поставлен над всеми епископами. Император - слуга Господа, minister Dei69.

Неслыханно увеличив свою власть, католицизм стал не только соратником, но и конкурентом, и соперником государства, едва оно попыталось урезать его постоянно растущие, все более беспардонные и не чурающиеся никаких фальсификаций претензий, которые даже в XX в. продолжают именоваться «Богом данными правами». Попытки ограничить эти претензии и поныне парируются гладкими фразами, что, мол Богу следует повиноваться больше, чем людям. Читай; клирикам больше, чем кому бы то ни было.

«Насколько душа возвышается над телом, насколько небо возвышается над землей, настолько и духовная власть возвышается над мирской властью» - так говорил уже учитель церкви Иоанн Златоуст. «Император правит землей и земным, а в нашей власти - души и забота о них. Подобно тому как душа возвышается над всем земным, так и наша власть должна быть выше власти императора». Ведь уже Амвросий в своей полемике с Феодосием ставил понятие «религия» выше понятия «государственный порядок» (кн.1, стр. 377). Он мог уже совершенно открыто утверждать, что «блеск королев ской власти» стоит «намного меньше», чем «почетное право епископа», и подкреплял это не совсем скромными ссылками на притчу о свинце и золоте70.

Столь возвышенные пассажи князья церкви любили ввернуть в конфликтных ситуациях

В прошлом имперским уголовным судом антиохийский патриарх Каландион был низложен за государственную измену (485 г.), а александрийский патриарх Иоанн I Талайя - за клятвопреступничество. Теперь папа Геласий претендовал на privilegium fori 57– заветную мечту епископов! Император, мол, не вправе судить клир, так как ученик не может стоять выше мастера. Согласно Геласию, Божьими и человеческими законами предписано, чтобы «приговор епископам выносился собранием епископов», даже если они «по недоразумению совершили мирской проступок»71.

Какие же человеческие законы имеет в виду папа? Установления Констанция II от 355 г. (кн.1, стр. 270)? Но ведь они себя не оправдали и были вскоре отменены. Напротив, Валентиниан III 15 апреля 452 г. вернул уголовные дела в отношении епископов в ведение государственных судов. Претендуя на особую подсудность лиц духовного звания, ставя клерикальный арбитраж выше государственной юстиции, папа Геласий норовит создать новый постулат, предпринимает отчаянно смелую атаку на публичное право, пытается лишить право античности его фундаментальной основы и вырвать у императора уступку для церкви72.

Мало этого. Сей папа, сомнамбулически незамечающий реальности, отрицающий факты истории и переворачивающий ее с ног на голову, называющий императора не главой церкви, но ее сыном, «защитником», «стражем» и «покровителем» католицизма (его предшественник Феликс III формулировал это так: «fidei custos et defensor orthodoxae» 58) - сей папа Геласий утверждает в 495 г.: «Всем церквам мира известно, что трон блаженного Петра имеет право (fas) разрешать то, что связано решениями каких бы то ни было епископов». Он выдвигает чудовищный тезис, что в «божественных делах» императору надлежит подчиняться епископам, учиться у них, а не поучать их, не повелевать, но повиноваться, что Богу угодно, чтобы тот склонил свою главу. Дословно: «Существуют две вещи, о, великий император, которыми прежде всего управляется мир: священный авторитет епископов (auctoritas sacrata pontificum) и царская власть (regalis potestas). Из этих двух священники весомей, ибо они и за царей людских будуг отчитываться перед Божьим судом. Ты знаешь, всеми-лостивейший сын, что ты выше людей своим достоинством (dignitas), но все же кротко склоняешь голову перед высшими (praesulibus), если речь идет о делах Бога, и ожидаешь от них средства для достижения твоего блага»73.

Впервые сформулированное здесь «учение о двух властях», получившее всемирно-историческое значение и ставшее фундаментом средневекового церковного права, будучи всего лишь компиляцией измышлений предшественников, более чем на тысячелетие стало наиболее часто цитируемым высказыванием и классическим лозунгом папства. Причем Геласий имел в виду даже не учение о двух равноправных властях. Он стремился поставить епископскую власть выше императорской. При этом он не чурался скрытых угроз: «Будет лучше, если Вы в этой жизни прислушаетесь к тому, на что я Вам пеняю, чем услышите перед судом Божьим, как я Вас обвиняю!.. Как же осмелитесь Вы когда-нибудь попросить о вечном спасении Того, Кого Вы невозбранно преследовали в этом мире?»74

Однако это, как и другие невероятно наглые утверждения Геласия (например, будто преемник Петра есть Первый в Церкви и стоит над всеми, что он единолично судит в ней и никто в мире не избежит его приговора и не усомнится в нем), было теорией, далекой от действительности и возможной лишь под защитой остготских, по иронии судьбы - «еретических» - правителей. Правда, «Справочник истории церкви»/ «Handbuch der Kirchengeschichte» оспаривает это и даже пытается представить папу неким борцом сопротивления (сопротивления, разумеется, поверженному Одоакру!) Однако даже католическому «Справочнику» «с каждым днем… все яснее, что для Рима камнем преткновения был не вопрос о Халкидоне, но вопрос о правовом положении Константинополя». При этом борец за папское верховенство был движим, естественно, отнюдь не «жаждой власти», но лишь «сознанием его высокой ответственности перед Божьим Судом» (Ф. Гофман/ F. Hoffmann), которым так любил угрожать Геласий и которым все они то и дело грозят75.

Неустанная борьба с раскольниками и «еретиками» велась, натурально, во имя Бога, и никак иначе. Ее можно проследить по приблизительно шестидесяти посланиям или декреталиям, а также по шести богословским трактатам этого папы, из коих четыре направлены против монофизитов.

Схизматических «греков» (это слово встречается довольно часто, что свидетельствует о взаимном отчуждении Востока и Запада) Геласий то и дело упрекает в упрямстве, в «заблуждениях», которые, как ему точно известно, не будут им «прощены» даже после смерти. При этом он никогда впрямую не на падал на Генотикон и даже ни разу не упомянул его, но только на политические и личностные последствия его принятия. В первую очередь речь велась не о догматике, но всегда о конкретных личностях и тронах, о власти. Геласий осыпает «греков» обвинениями, выговорами, издевками и насмешками. Он на каждом шагу «удивляется» - с «miramur» («мы удивлены») и «valdi mirati sumus» («я очень удивлен») он любит начинать свои письма, что сразу же настораживало адре сата. Константинополь, столица империи, утверждает Геласий, вообще «не входит в число (великих) престолов», не имеет статуса митрополичьего города, тамошний патриарший трон, хотя и первый на всем Востоке и 28-м каноном Халки дона поставлен вровень с римским, но не имеет среди других престолов ни ранга, ни места (nullum homen), а у константинопольского патриарха нет никаких внутрицерковных прав на пересмотр решений «апостольского престола», который лишь один вправе судить, что истинно, а Акакий со товарищи преступно пренебрегает истиной. Короче, все папские послания преследовали одну и ту же цель: «доказать неправоту восточного епископата» (Ульман/ Ullmann)76.

С самого начала Геласий провоцировал патриарха Евфи-мия, даже не послав ему уведомления о своем вступлении на римский престол. Евфимий тем не менее направил в его адрес свое поздравление, а через несколько лет он был обвинен в государственной измене, низложен и сослан. Естественно, Геласий, как видно из его ответа, вовсе и не помышлял о том. чтобы с «первого престола» христианства докладывать о чем-либо нижестоящему. Сам надменный до крайности, он упрекает Евфимия в «высочайшей надменности» (arrogans), обвиняет его в нарушении долга, в слабости и расправляется с ним с диалектической ловкостью, язвительным сарказмом и чванливостью: «Посмотрите до чего Вы докатились: с высот католических и апостольских до еретической и проклятой компании Вы этого и не отрицаете… и к тому же предлагаете нам связаться (condescendere) с Вами и с высот пасть в бездну…». Свое послание он заканчивает скрытой угрозой. «Мы предстанем, брат Евфимий, мы, без сомнения, предстанем перед внушающим страх и дрожь судом Христа» (pavendum Iri bunal Christi). Геласию вообще свойственны угрозы Страшным Судом, «судом предвечного Судии и Царя»77.

Он часто высказывался против Акакия, против «преступления» патриарха, против «заразы Евтихия», против «евтихи-анской заразы на Востоке». В евтихианстве он не видел ничего, кроме «закоренелой злобы», «несусветной глупости», «жалкой суеты», «болтовни»; причем «евтихианство» представлялось ему целым клубком «ересей», а его приверженцы - «сообщниками, сторонниками и единомышленниками одного и того же уже осужденного зла (pravitas)». Разумеется, и на Западе всех отступников он брал на заметку. Даже в 493 г., едва отгремели кровопролитные бои при Изонцо, под Вероной, на Адде и под Равенной, когда Северная Италия была опустошена четырехлетней войной, папа пишет епископам Пицена, области на Адриатическом побережье, близ современной Анконы, что разорение их земель «варварами» причинило ему меньше боли, чем их терпимость к дьявольским соблазнам «еретиков»! Он ополчается и против вновь оживших в Далмации настроений в пользу пелагианства, которое он сравнивал с зловонным болотом. Епископа Сенеку он отлучил от церкви и называл «лягушкой, которая в своем невежестве сверзилась в трясину пелагианского болота», «пре зренным трупом и дохлой мухой». Манихеев он изгнал из Ри ма, а их книги приказал сжечь перед входом в собор Св. Марии (Санта Мария Маджоре). Хартман Гризар/ Hartmann Grisar прославляет этот поступок и обнаруживает в нем «большое сходство с (поступками) Льва Великого»78.

Геласия возражения других людей ни в коей мере не могли сбить с толку - в этом он был верен традициям Рима. В подобных случаях он был попросту «глух», «отметал», по выражению Каспара/ Caspar, любые возражения и однажды язвительно окрестил их «еретической» галиматьей, которая «не ведает различий между истинным и ложным». Он был настолько самонадеян, что без колебаний относил на свой счет изречения Христа и даже сравнивал себя с ним!79 (Впрочем, и в XIX в. папа Пий IX, автор догмата о папской непогрешимости, которого, правда, считали недалеким даже католические ученые, епископы и дипломаты, почему-то относил на свой счет изречение Иисуса: «Я есмь путь и истина и жизнь…» (Ин. 14,6), а в 1870 г. приказал калеке: «Встань и иди!» - после чего был зафиксирован факт неудавшегося чудесного исцеления!)80