Чтение онлайн

Неполноту обратного хода храповика обычно объясняют противодействием так называемого «железного треугольника» – обросших связями бюрократов, их клиентов и связанных с ними политиков. Объяснение обоснованное, но неполное.

Оно объясняет лишь часть процесса становления Большого Правительства. Его можно и нужно дополнить (частной) теорией идеологического сдвига.

Эта теория имеет отношение лишь к одному аспекту идеологического климата – к представлениям элит (и, предположительно, народных масс, мнения и представления которых можно в известной мере считать зависимыми переменными) о надлежащих границах полномочий государства по влиянию на принятие экономических решений. Кризис ведет к перманентному расширению приемлемых пределов истинного размера правительства. Кризис разрушает идеологическое сопротивление Большому Правительству тем, что 1) создает возможности для совершенствования механизмов командно-административной системы, что делает их менее отвратительными; 2) дискредитирует консервативную теорию домино, согласно которой в смешанной экономике будут утрачены все гражданские и политические свободы; и 3) создает для множества людей, в правительстве и за его пределами, возможности хорошей жизни и, следовательно, более благосклонного отношения к новому устройству жизни. Во всех этих отношениях идеологическое развитие – разумеется, непрестанно сдабриваемое усилиями правительственной пропаганды, – тоже определяется зависимостью от пройденного пути, и важной чертой этого развития идеологии является ослабление сопротивления Большому Правительству, обусловленное кризисом.

У исследования, направляемого намеченной выше аналитической основой, есть и соответствующая программа исторического анализа. В каждом ключевом эпизоде важно разобраться, каким образом социально-экономические и идеологические силы побуждали политических агентов расширять масштаб власти государства над экономикой. Требуют изучения по меньшей мере восемь вопросов:

1) социально-экономические и политические условия до, во время и после кризиса;

2) преобладающие идеологии до, во время и после кризиса;

3) ведущие деятели, а также элиты и группы интересов, которые они представляли или которым покровительствовали;

4) чрезвычайное законодательство и постановления правительства;

5) созданные в период чрезвычайного положения ведомства и их руководство;

6) принятие чрезвычайных мер и реакция на них;

7) судебные проблемы и судебные решения, а также обновление правовых доктрин, особенно конституционных;

8) институциональное наследие и выученные «уроки» эпизода.

Таковы исходные данные для объяснения обстоятельств, действующих лиц, мотивов и деятельности, которые породили и сохранили разрастание власти государства над экономикой в ходе каждого кризиса и после него.

Не считая Гражданской войны, ни один кризис XIX века не пошатнул политическую и экономическую жизнь Америки так сильно, как кризис середины 1890-х годов. Никогда прежде экономика не переживала такой глубокой, всепроникающей и длительной депрессии. На такие яростно враждующие группировки страна была расколота только в кровавые 60-е. С небывалым возбуждением соперничающие партии спорили о том, как правительству вмешаться в экономическую жизнь страны. Консервативный редактор еженедельника Nation Э. Л. Годкин чувствовал, как «маниакальное отрицание собственности… охватывает всю страну». Популизм, требования которого заставляли консерваторов трепетать от мрачных предчувствий и отвращения, распространил свое влияние на Юге и Западе, где страстные агитаторы извергали брань перед растущими толпами избирателей. Вскоре, быть может, они перетянут на свою сторону трудовые массы Востока. «Недовольные, – писал молодой историк Фредерик Тернер, – требовали, чтобы государство больше заботилось об их интересах» [187] .

Соединив свои силы с симпатизировавшей им фракцией Демократической партии, в 1896 г. популисты отправили своего свежеобретенного героя Уильяма Дженнингса Брайана на битву за пост президента, чтобы уничтожить золотой стандарт и демонтировать исконные ограничения экономических полномочий государства. Демократическая платформа требовала «свободной и неограниченной чеканки золотой и серебряной монеты по существующему законному курсу 16 к 1», что гарантированно привело бы к инфляции. Эта платформа призывала запретить «выпуск процентных облигаций США в мирный период», что лишило бы Министерство финансов важного источника средств на поддержание золотого запаса и соответственно золотого стандарта. Она требовала «расширения полномочий Комиссии по торговле между штатами» и дополнительных ограничений на деловые решения железнодорожных компаний. Подобно своим сторонникам-популистам, Брайан выступал за подоходный налог. На президентские гонки его выдвинула Демократическая партия, но, помимо того, он пользовался полной поддержкой Народной партии, что усилило исходящую от него ауру радикализма. Платформа популистов на выборах 1892 г. предлагала не только неограниченную чеканку серебряных монет и введение прогрессивного подоходного налога, но и призывала к национализации железных дорог, телеграфных и телефонных компаний, а также заявляла о поддержке профсоюзов и их требований. Американцы всех политических взглядов чувствовали, что речь идет о судьбах будущего политико-экономического устройства страны. «Выборы, – писал журналист Уильям Ален Уайт, – либо защитят американизм, либо насадят социализм» [188] .

Когда Брайан и популизм проиграли выборы в ноябре 1896 г., их поражение стало разрешением социально-политического конфликта, который разгорелся десятилетием ранее и достиг высшего накала сразу после того, как в марте 1893 г. в должность президента вступил консервативный демократ Гровер Кливленд. Он утратил поддержку своей партии задолго до того, как оставил Белый дом, потому что большинство демократов сместилось влево, а Кливленд продолжал гнуть свою линию. У Кливленда было мало общего с радикальным кандидатом своей партии на выборах 1896 г., не считая его оппозиции протекционистским тарифам. Осмеянный своими однопартийцами, которые отвернулись от президента, Кливленд все же добился ряда важных политических целей. Четыре изнурительных года он сражался, защищая политико-экономические устои от нападок радикалов, ради спасения золотого стандарта от инфляционистов с их требованием неограниченной чеканки серебряной монеты и ради сохранения спокойного и свободного рынка труда, которому угрожали профсоюзы, зачинщики беспорядков и сторонники общественных работ для безработных. В тот же период федеральная юстиция проявила беспримерное мужество, подавив разрушительную деятельность профсоюзов и оградив права частной собственности от истощения подоходным налогом. Таким образом, заняв президентский кабинет, Уильям Маккинли унаследовал политико-экономический строй с надежно защищенным золотым стандартом, рынки труда, огражденные от наиболее разрушительных притязаний профсоюзов, и нулевой подоходный налог. Если бы администрация Кливленда и федеральные судьи стояли на иных идеологических позициях, Маккинли, вероятно, досталась бы совсем другая страна.

Отсюда моя задача: доказать, что сам по себе кризис не обязательно порождает Большое Правительство. Это происходит только при благоприятных идеологических условиях, а в 1890-х годах таких условий не было. Для правящих элит идеология является не только рычагом, но и смирительной рубашкой. Даже в условиях представительной демократии органы государственной власти, располагая достаточной автономией, могут захватить власти больше, чем хотело бы предоставить им большинство граждан. Но точно так же органы государственной власти могут и отказаться от принятия или реализации полномочий, которыми очень многие хотели бы их наделить. В ХХ в. конгресс и президент, понуждаемые «прогрессивной» идеологией, охотно приняли расширенные полномочия, к которым рвались и сами. Кризис 1890-х годов – последнее крупное сражение, в котором силы классического либерализма одержали несомненную победу, как подсвеченный задник сцены, на фоне которого рельефно выступают кризисы ХХ в.

Когда Йозеф Шумпетер для обозначения динамики «сравнительно нестесненного капитализма» сформулировал выражение «созидательное разрушение», он, должно быть, имел в виду США конца XIX в. Никогда экономическое развитие страны не бывало столь быстрым, столь причудливым и разрушительным. Американец, изучающий статистику социальных и экономических изменений своей страны, писал промышленник Эндрю Карнеги в начале 1890-х годов, «чуть ли не столбенеет от стремительности перемен». Нет сомнений, что богатство самого Карнеги накапливалось с головокружительной скоростью. Мало кто мог похвастаться такими же баснословными достижениями, как он, но значительного успеха добились многие. На фоне горячечного экономического развития многие люди, некоторые профессии, отрасли и даже целые регионы остались далеко позади. «Жизнь одних стала бесконечно лучше и легче, – отметил Генри Джордж, – а другим стало трудно заработать хотя бы на жизнь» [189] .

После Гражданской войны уровень сбережений и инвестиций в стране подскочил до небывалой высоты и закрепился на ней до конца XIX столетия: средства производства превышали пятую часть валового национального продукта. С окончания Гражданской войны до конца столетия объем средств производства вырос вчетверо, намного больше, чем численность рабочей силы, которая увеличилась менее чем на 150 %. Поэтому быстро выросла и величина производственного капитала на одного рабочего, примерно на 80 % всего за три десятилетия [190] . Кроме того, улучшилось качество трудовых ресурсов: средний рабочий стал более здоровым, образованным и лучше обученным, а изобретательность и освоение новых методов производства обеспечивали стремительное накопление интеллектуального капитала. Результатом стремления к росту производительности был экономический рост – очень устойчивый при общей хаотичности, – который вызвал рост реального дохода на душу населения. С конца 60-х и до начала 90-х годов реальный ВНП на душу населения рос в среднем более чем на 2 % в год [191] .

Экономический рост был и причиной, и отчасти следствием постоянных сдвигов в относительной значимости отраслей, секторов и регионов. Он питал урбанизацию и, в свою очередь, подпитывался ею. В 1870 г. только 26 % американцев проживали в городах и поселках городского типа с населением более 2500 человек; к 1890 г. их стало 35 %. За эти два десятилетия число городов с населением более 100 000 увеличилось вдвое – с 14 до 28. Шло перераспределение трудовых ресурсов между секторами. Занятость в сельском хозяйстве росла медленно, а в строительстве, торговле и на транспорте – с ошеломительной скоростью. Численность работающих на предприятиях обрабатывающей промышленности держалась на уровне 19 % от общего числа занятых, но благодаря быстрому росту производительности объем производства промышленной продукции вырос с 33 % всего объема товарного производства в 1869 г. до 53 % в 1894 г. [192] Мало кто остался незатронутым процессами урбанизации и индустриализации страны. В таких динамичных условиях освоение новых стилей жизни и новых видов производства было дорогой к богатству, а для менее удачливых – магистральным путем к выживанию.