Чтение онлайн

Но как именно кризис привел к такому идеологическому сдвигу, что люди возжелали расширить полномочия государства в сфере принятия экономических решений или стали более терпимы к такому расширению? Для ответа на этот вопрос обратимся к доселе не замечаемым параллелям между идеологическим сдвигом и теорией технологических изменений [178] .

Идеология и технология имеют отношение к знанию. Технология связана с довольно «твердой» формой убеждений, тогда как идеология занимает место между твердым знанием (таким как естественные науки) и такими «мягкими» мнениями, как религия и метафизика; но обе, каждая в своей области, связаны с убеждениями в том, как устроен этот мир. Обе формы убеждений крайне важны для практики; одна формирует технологию производства, а другая – политическую организацию и деятельность. Обе плохо поддаются непосредственному наблюдению; в тестах на влияние они часто предстают в форме «остатка». Вследствие этого повышение производительности экономики, которое не удается объяснить наблюдаемыми явными изменениями затрат капитала и других факторов производства, приписывают технологическим изменениям; сдвиги в политическом поведении, которые не удается объяснить наблюдаемыми изменениями узко понимаемых политических интересов, приписывают идеологическим сдвигам [179] . В обоих случаях учет качественных изменений делает это отнесение более правдоподобным и смягчает подозрение, что это просто эвфемизм неведения. Технологическое изменение проявляется в новых формулах, уравнениях, чертежах, диаграммах и т. п.; идеологический сдвиг проявляется в изменении риторики лидеров общественного мнения.

Подобно любым другим видам знания, технологию и идеологию следует изучать. Источником знания могут быть книжные хранилища (технические руководства или работы классиков общественно-политической мысли) или опыт. Технология опирается на опыт производства, идеология – на социально-экономический и политический опыт. Дискретные сдвиги в технологических или идеологических верованиях чаще всего отражают опыт экстраординарных событий: решающих экспериментов (обдуманных или стихийных) в случае технологии и общественных кризисов и политических реакций на них в случае идеологии. И в той и в другой области убеждений есть свои изобретатели и предприниматели: в технологии такие, как Уитни, Эдисон и Форд, а в идеологии такие, как Смит, Маркс и Кейнс, проложившие путь к радикальному переформатированию убеждений и практик.

Рассматриваемые в широкой перспективе, идеологические и технологические изменения развиваются в условиях конкуренции. В каждый данный момент происходит противостояние альтернативных видов теории и практики: линии электропередачи переменного или постоянного тока, организация экономики на основе свободных рынков или коллективистского планирования. Некоторые комплексы убеждений и практик оказываются нежизнеспособными. Экономические или технические условия могут предоставить линиям электропередачи с переменным током преимущество перед линиями с постоянным током, а демографические или культурные условия могут дать коллективизму преимущество перед свободным рынком. Но направление, в котором эволюционно движутся комплексы убеждений и практик, не случайно, а зависит от предшествующего пути.

Рассмотрим сначала зависимость от предшествующего пути в области технологий. При повсеместном использовании капиталоемких производственных технологий развитие, скорее всего, примет форму их совершенствования. Эта тенденция задает системе определенное направление. (Разумеется, любой процесс обучения подвержен воздействию экзогенных, или случайных, потрясений, а потому не всегда приводит к однозначно заданному результату [180] .) Если, например, труд становится относительно более дорогим, производители будут стремиться заменить трудоемкие технологии капиталоемкими. Опыт использования новых капиталоемких технологий ведет к пониманию того, как их усовершенствовать. Научные открытия повышают преимущества капиталоемких технологий, что ведет в том же направлении – к дальнейшему вытеснению трудоемких методов производства [181] .

Подобное автоусиление мы можем наблюдать и в процессах идеологических перемен. Представим, например, что в ходе глубокого социального кризиса командно-административная система вытесняет свободный рынок. Опыт жизни в условиях нового режима породит разнообразное новое знание. Государственные плановики и бюрократы до известной степени усовершенствуют средства манипулирования экономикой: появятся новые информационные системы, правила размещения ресурсов, процедуры разрешения споров между ведомствами и устранения рассогласованности планов. Эти улучшения сделают практику управления менее оскорбительной для проигравших. Тем временем изучение того, как усовершенствовать работу рыночной системы, более или менее прекращается, потому что большой отдачи этот сектор уже не сулит.

Граждане также усваивают, что их прежние представления о невозможности или опасностях правительственного контроля оказались беспочвенными. Правительство может решать, кто может использовать алюминий, сталь и резину, какие потребительские товары не следует производить в условиях кризиса и т. п., но оно не отменяет свободу вероисповедания и не национализирует средства массовой информации. Всеобщие выборы проходят в сроки, предусмотренные законом. Многие из предостережений консерваторов об ужасах, к которым все это приведет, воспринимаются как преувеличение и массами, и элитами.

В то же время многие обнаруживают, что нет худа без добра. Командная экономика открывает новые возможности для карьеры, причем не только в рядах бюрократии, но и на сохранившихся островках «рыночной» экономики. Те, кому удалось занять привилегированные позиции, не только ценят личные преимущества своего положения, но и начинают воспринимать весь механизм государственного регулирования как дело по преимуществу благотворное. Как выразился Карл Сэндберг, «когда возишься с медом, смолой или навозом, что-то всегда прилипнет к пальцам» [182] . Вот так по разным причинам многие научатся любить или по меньшей мере терпеть, не протестуя, социально-экономическое и политическое устройство, которое поначалу воспринималось как зло неизбежное и, конечно же, временное, ставшее необходимым вследствие глубокого социального кризиса [183] .

Тем временем правительство, разумеется, активно работает над оправданием своей политики, превознося ее достоинства и выгоды и умаляя ее издержки и недостатки.

Пропагандистский огневой вал всегда накрывает какие-то цели, пусть даже самых простодушных или благочестиво патриотичных, – возможно, сбившихся в огромную толпу [185] .

Затем в результате социального кризиса и сопутствующего движения к Большому Правительству происходит дискретный идеологический скачок. Именно так, по словам Самнера, «эксперимент проникает в жизнь общества, и извлечь его оттуда невозможно».

Конечно, в идеологии возможны и попятные движения. Консерваторы, видя, как их ночные кошмары обретают плоть и кровь, могут удвоить усилия по распространению «Старинной веры» [186] и, возможно, не без успеха. Им, разумеется, несложно набрать массу убедительных примеров в поддержку своих аргументов. Из вкратце изложенной выше теории следует, что «прогрессивные» изменения идеологии перекрывают реакционные, но не стоит гадать о том, каким окажется будущее равновесное состояние. Какая из противоборствующих сил имела больший вес в американском опыте, покажет историческое исследование.

Большое Правительство возникло в Америке ХХ века во время сравнительно кратких эпизодов великих социальных кризисов, т. е. войн и депрессии. Поэтому нужна теория, объясняющая: 1) почему с началом кризиса государство расширяет сферу своих полномочий по влиянию на принятие экономических решений и 2) почему послекризисное сжатие неполно, так что государство в результате оказывается больше, чем было бы, не случись кризиса. Таковы основные элементы теории, которая рассматривает рост правительства не просто как проявление некого тренда, а как исторический процесс, зависящий от пройденного ранее пути.

Фаза активации эффекта храповика отражает решения квазиавтономного правительства, откликающегося на настойчивое и расплывчатое требование общества «что-то сделать» с кризисом. Какую бы политику оно ни выбрало, платить придется тем, кто в правительство не входит. Чем выше издержки, тем меньше готовность народа их терпеть. Когда тяготы становятся труднопереносимыми, сопротивление граждан ставит под угрозу не только политику, но и нормально действующую представительную демократию, само государство. Предвидя эту реакцию, государство предпринимает шаги для сокрытия истинных издержек своей политики. Самое главное, оно заменяет (обнажающую издержки) рыночную систему с ее в высшей степени наглядным мерилом, деньгами, скрывающей издержки командно-административной системой размещения ресурсов.