Кто-то дает сдачи
Шрифт:
– А чего ты не поймешь?
– спросила Черстин, заворачивая дочку в голубое махровое полотенце и беря ее на руки.
– Что?
– Ты сказал, что, мол, ни шиша не поймешь.
– А-а, да,- сказал он, закуривая.- Я про студентов- чудной народ, право слово! Сегодня вот я столкнулся с парнем, который начисто лишен каких бы то ни было иллюзий, одна рука у него не действует, будущее весьма туманное, и вдобавок невеста пошла на панель. Еще я пытался задержать одного экономиста, который работает почтальоном, но, только мы собрались с ним побеседовать, он взял и смотался. Правда, может, он смылся потому, что это его рук дело. А в больнице лежит Бенгт и может в любую минуту умереть. И тогда Соня останется вдовой… А я торчу здесь, на кухне, я и рад бы что угодно
сделать, да не выходит, вот и Эрна этого упустил. Вдруг это он стрелял… хотя Эрн не хромает. Дьявольщина какая-то!
Он грохнул кулаком по столу, и Ингер вздрогнула от неожиданности.
– Ну-ну-ну!
– Черстин пощекотала малышке шейку.- Смотри-ка, какой шум!
– Гу-гу-гу… мам… мм…
– Слышал?
– Что?
– очнулся Мартин.
– Неужели не слышал?
– Что? А тут еще Удин загремел в больницу… свихнуться впору…
– Ты очень устал?
– Нет. Черта лысого я устал. Руки чешутся - до смерти охота что-нибудь сделать, только бы в точку попасть.
Глава шестнадцатая
1
В четверь первого зазвонил телефон. Он еще не спал и снял трубку: - Хольмберг. Эрна задержали.
2
Спустя пятнадцать минут он вошел в управление. Улофссон и Вестерберг были уже там.
– Где вы его взяли?
– спросил Хольмберг у дежурного по отделу общественного порядка.
– Он вернулся домой.
– Вернулся? Как это «вернулся»?
– Очень просто: явился в общежитие, и Свенссон, который вел наблюдение, вызвал наряд. Я послал туда две машины. Но он особо и не сопротивлялся.
На лбу у Роланда Эрна виднелась свежая ссадина и набухала шишка. Вот на это он тотчас и пожаловался.
– Какая была необходимость кидаться на меня и тащить волоком вниз по лестнице. Я там голову расшиб. Заявились впятером, высадили дверь - и всем скопом на
меня… И поволокли…
Как видно, слух о том, что этот человек, возможно, стрелял в комиссара, дошел и до блюстителей общественного порядка.
– Ничего,- сказал Улофссон.- Ничего страшного не случилось. Мы были вынуждены действовать наверняка. Чем мы, черт побери, виноваты, что ты поскользнулся на ступеньках!..
– Я не поскользнулся, меня волокли. Кто им дал право…
– Ну, хватит,- перебил Хольмберг.- Не сахарный! Подумаешь, потрясли его маленько! Переживешь! Наверняка ведь артачился!..
– Нет, они меня поволокли…
Эрн сидел на стуле в туреновском кабинете, и вид у него был весьма жалкий; он словно не мог взять в толк, почему с ним так обошлись.
– Кончай скулить. Лучше расскажи, почему ты удрал.
– Глупость сморозил, конечно. Совершенно машинально…- Он сидел, сгорбившись, опершись локтями на колени.- Голова раскалывается,- пожаловался он.
– Я сказал, кончай стонать!
– рявкнул Хольмберг.- Хватит прибедняться, отвечай на вопросы. Почему ты удрал?
Я же говорю: сам не знаю. Так получилось…
– Но ведь от полиции не удирают, если совесть чиста.
– Нет-нет… Но я не думал… Он на меня заявил?
– Что?
– И на лице, и в голосе Хольмберга отразилось удивление.- Кто на тебя заявил?
– Значит, заявил? Я не думал…
– Кто на тебя заявил?
– громко и хлестко повторил Хольмберг, глубоко затягиваясь сигаретой.
– Ёста. Он сказал, что не станет заявлять, а я пообещал расплатиться, как только смогу…
– Как насчет того, чтоб рассказать все по порядку… О чем ты, собственно, толкуешь?
– Да, но…
Эрн выпрямился, судя по выражению лица, он просто обалдел.
Лицо его недоуменно вытянулось - так он был поражен неожиданным поворотом беседы. В широко раскрытых глазах застыл немой вопрос.
– Но… но почему же вы тогда? Хольмберг потер подбородок.
– Объясни, с какой это стати мы должны были тебя разыскивать.
– Ладно. Несколько недель назад, в позапрошлый вторник, я одолжил… э-э… стырил две сотни у Ёсты…
– У какого Ёсты?
– Это мой приятель, сосед по этажу. Я зашел к нему в комнату. Он торчал в душевой и дверь не запер. Ну, я нырнул в комнату… я знал, где у него бумажник, и взял пару сотен и… только собрался дать тягу, смотрю: он стоит в дверях… а я… со своими… с его деньгами… Он за мылом вернулся.
– И что же?
– Ну, он, конечно, взвился, начал орать и все норовил пустить в ход кулаки. Но, в конце концов пообещал не заявлять в полицию и сказал, что одолжит мне эти деньги, если я обязуюсь вернуть их после получки. А я не вернул… Выходит, он на меня заявил?
Хольмберг и Улофссон переглянулись. Что ж это, мол, такое? Заливает парень?
– Нет,- наконец проговорил Хольмберг.- Никто на тебя не заявлял.
– Но в чем же тогда дело?
– Где ты пропадал первого мая?
– спросил Хольмберг.
– Первого мая? В Копенгагене. А почему вы спрашиваете?- Было видно, что он размышляет.- А! Ведь в тот вечер убили Фрома!
– помедлив, выпалил он.- Вот почему вы меня разыскивали! Уф-ф…- Он облегченно вздохнул.- Выходит, только поэтому…- Он опять умолк и задумался.- Но какое я имею отношение к Фрому? Я же ни при чем!
– Ни при чем?
– Вы ведь не думаете…
– Что «не думаем»?
– Что я причастен… что я в него стрелял?
– Ты же сам говоришь, что был в Копенгагене.
– Да. Был.
– Один?
– Нет. С Ёстой.
– Вот как?
– Да. Спросите у него, он подтвердит.
– Твой приятель, у которого ты стащил деньги, поехал с тобой развлекаться в Копенгаген, да?
– Да, поехал.
Хольмберг хмыкнул и посмотрел на Улофссона, тот вышел из комнаты.
– Вы, разумеется, были только вдвоем?
– спросил Хольмберг.
– Да.
– И чем вы там занимались?
– Ну… приехали трехчасовым паромом и сразу пошли гулять по городу… в «Тиволи» были… и все такое…