Чтение онлайн

(1) Как рождается замысел?

(2) Возникновение замысла, пожалуй, лучше всего объяснить путем сравнения. (3) Сравнение вносит иногда изумительную ясность в самые сложные вещи.

(4) Астронома Джинса спросили однажды, каков возраст нашей Земли.

(5) – Представьте, – ответил Джинс, – исполинскую гору, хотя бы Эльбрус, на Кавказе, (б) И вообразите единственного маленького воробья, который беспечно скачет и клюет эту гору. (7) Так вот, этому воробью, чтобы склевать до основания Эльбрус, понадобится примерно столько же времени, сколько существует Земля.

(8) Сравнение, которое дало бы понять возникновение замысла, гораздо проще.

(9) Замысел – это молния. (10) Много дней накапливается над землей электричество. (11) Когда атмосфера насыщена им до предела, белые кучевые облака превращаются в грозные грозовые тучи и в них из густого электрического настоя рождается первая искра – молния.

(12) Почти тотчас же вслед за молнией на землю обрушивается ливень.

(13) Замысел, так же как молния, возникает в сознании человека, насыщенном мыслями, чувствами и заметками памяти. (14) Накапливается, все это исподволь, медленно, пока не доходит до той степени напряжения, которое требует неизбежного разряда. (15) Тогда весь этот сжатый и еще несколько хаотический мир рождает молнию – замысел.

(16) Для появления замысла, как и для появления молнии, нужен чаще всего ничтожный толчок.

(17) Толчком может быть все, что существует в мире вокруг нас и в нас самих.

(18) Лев Толстой увидел сломанный репейник – и вспыхнула молния: появился замысел изумительной повести о Хаджи-Мурате.

(19) Но если бы Толстой не был на Кавказе, не знал и не слышал о Хаджи-Мурате, то, конечно, репейник не вызвал бы у него этой мысли. (20) Толстой был внутренне подготовлен к этой теме, и только потому репейник дал ему нужную ассоциацию.

(21) Если молния – замысел, то ливень – это воплощение замысла. (22) Это стройные потоки образов и слов. (23) Это книга.

(1) Вы знаете, когда грустно настроенный человек остается один на один с морем или вообще с ландшафтом, который кажется ему грандиозным, то почему-то к его грусти всегда примешивается уверенность, что он проживет и погибнет в безвестности, и он рефлективно хватается за карандаш и спешит записать на чем попало свое имя. (2) Потому-то, вероятно, все одинокие укромные уголки, вроде моей беседки, всегда бывают испачканы карандашами и изрезаны перочинными ножами.

(3) Я грустил и немножко скучал. (4) Скука, тишина и мурлыканье волн мало-помалу навели на меня то самое мышление, о котором мы только что говорили. (5) Мне было тогда не больше двадцати шести лет, но я уже отлично знал, что жизнь бесцельна и не имеет смысла, что все обман и иллюзия, что никто на этом свете ни прав, ни виноват, что все вздор и чепуха… (6) Я жил и как будто делал этим одолжение неведомой силе, заставляющей меня жить. (7) Несомненно, что я был односторонен, узок, но мне казалось, что мой мыслительный горизонт не имеет ни начала, ни конца и что мысль моя широка, как море.

(8) Когда я сидел в беседке, то по аллее чинно прогуливались греческие дети с длинными носами. (9) Я, оглянувшись на них, стал думать в таком роде: «К чему, спрашивается, родятся и живут вот эти самые дети? (10) Есть ли хоть какой-нибудь смысл в их существовании? (11) Вырастут, сами не зная для чего, проживут в этой глуши без всякой надобности и помрут…»

(1) Герои Л. Толстого неопределимы. (2) Определять можно нечто статическое, неподвижное, остановившееся в своем развитии, герои же Толстого никогда не являются пред нами в готовом виде. (3) Они не сотворены раз и навсегда, они вечно снова и снова творятся. (4) Одно свойство появится в них и погибнет, уступая место другому, перевоплощаясь в третье – и нет в них ничего твердого, установленного, застывшего, (5) И когда мы через несколько страниц снова встречаем у Толстого какого-нибудь из героев, это герой уже новый, и тот, и не тот, и если у него что остается неизменным, так это именно та душевная мелодия, та душевная окраска, которой Толстой наделяет каждого из персонажей.

(6) И что главное, мы совсем не замечаем у Толстого никакого труда, никакого напряжения. (7) Как будто это очень легко – создать тысячи людей, поставить каждого в центр вселенной… (8) До сих пор этого не мог ни один писатель. (9) Толстой же, выполняя это величайшее, невозможное для рук человеческих дело, ни разу не передохнет, не запнется, не остановится. (10) Кажется, что творения Толстого не созданы человеком, а выросли сами собою. (11) Перед «Войной и миром» как будто стоишь на берегу океана и чувствуешь себя маленьким, ничтожным. (12) И вообще ничего человеческого нельзя себе представить в Толстом как художнике. (14) Ни лирики, ни пафоса, ни юмора. (15) Никаких ошибок, ни падений, ни взлетов. (16) Его нечеловеческое вдохновение ровно, неуклонно, уверенно. (17) Все события в его творениях созревают не раньше и не позже, чем нужно.

(1) Говорю я неудержимо, страстно, и, кажется, нет той силы, которая могла бы прервать течение моей речи.

(2) Чтобы читать хорошо, то есть нескучно и с пользой для слушателей, нужно, кроме таланта, иметь еще сноровку и опыт, нужно обладать самым ясным представлением о своих силах, о тех, кому читаешь, и о том, что составляет предмет твоей речи. (3) Кроме того, надо быть человеком себе на уме, следить зорко и ни на одну секунду не терять поля зрения.

(4) Хороший дирижер, передавая мысль композитора, делает сразу двадцать дел: читает партитуру, машет палочкой, следит за певцом, делает движение в сторону то барабана, то валторны, то проч. (5) То же самое и я, когда читаю. (6) Передо мною полтораста лиц, не похожих одно на другое, и триста глаз, глядящих мне прямо в лицо. (7) Цель моя – победить эту многоголовую гидру. (8) Если я каждую минуту, пока читаю, имею ясное представление о степени ее внимания и о силе разумения, то она в моей власти.

(9) Каждую минуту я должен осаживать себя и помнить, что в моем распоряжении имеются только час и сорок минут. (10) Одним словом, работы немало. (11) В одно и то же время приходится изображать из себя и ученого, и педагога, и оратора, и плохо дело, если оратор победит в вас педагога или ученого.

(12) Читаешь четверть, полчаса и вот замечаешь, что студенты начинают поглядывать на потолок, на Петра Игнатьевича, один полезет за платком, другой сядет поудобнее, третий улыбнется своим мыслям… (13) Это значит, что внимание утомлено. (14) Нужно принять меры. (15) Пользуясь первым удобным случаем, я говорю какой-нибудь каламбур. (16) Все полтораста лиц широко улыбаются, глаза весело блестят, слышится недолгий шум моря… (17) Л тоже смеюсь. (18) Внимание освежилось, и я могу продолжать.