Чтение онлайн

Слуги в чёрных с алым подбоем ливреях замерли по стойке «смирно» вдоль пути к тяжелым дубовым дверям. Рядом с дверьми, неподвижный как изваяние, стоял дворецкий. А перед ними, на самой верхней ступеньке, стоял он.

Каин Блад.

Он был без плаща, в тёмном, строгом камзоле, облегающем его всё ещё мощную, подтянутую фигуру. Алые глаза, те же, что и у Ланы, но лишённые её огня, а наполненные холодной, оценивающей мудростью, медленно скользнули по карете, по выходящей Лане, по зевающей Малине… и остановились на мне.

Я вышел последним. Встречающий взгляд не был открыто враждебным. Это было хуже. Это была полная, тотальная неудовлетворённость. Как если бы на званый ужин вместо ожидаемого редкого вина принесли дешёвый, сомнительный сидр. В его глазах не было ненависти, было разочарование. И презрение.

Он не сказал ни слова приветствия. Лишь слегка кивнул в ответ на быстрый, взволнованный поцелуй Ланы в щеку. Малина прошла мимо него, как мимо ещё одной колонны. А когда я поднялся по ступеням, Каин просто развернулся и, не удостоив меня ни взгляда, ни жеста, пошёл внутрь. Дворецкий открыл дверь. Мы вошли.

Нас не повели в гостевые покои. Не предложили отдохнуть. Нас сразу, церемонной молчаливой процессией, провели в обеденный зал.

Это был зал для устрашения. Длинный, как туннель, дубовый стол, способный усадить полсотни человек, сейчас был накрыт лишь на четверых. Высокие сводчатые потолки терялись в полумраке, откуда смотрели мрачные фрески с батальными сценами. Горели массивные серебряные канделябры, но их свет не рассеивал мрак, а лишь подчёркивал его, отбрасывая длинные, пляшущие тени. Пахло воском, старым деревом и влажным камнем.

Меня без слов посадили рядом с Ланой. Напротив устроилась Малина. Во главе стола, в массивном кресле, похожем на трон, восседал Каин.

Еду начали подавать немедленно. Блюда были роскошными, сложными, но на вкус — словно пеплом. Суп-пюре из чего-то диковинного, паштеты, запеченная дичь в соусе из трюфелей. Идиллия благородного семейного ужина, если бы не ледяная тишина, нарушаемая лишь звоном серебряных приборов.

И тогда Каин отложил нож и вилку. Звук был негромким, но в тишине зала он прозвучал как удар гонга.

Он не смотрел на еду. Его алые глаза, холодные и неумолимые, уставились на меня.

— Так значит, — его голос был низким, размеренным, без единой эмоциональной ноты, — ты всё же решил бросить мою драгоценную дочь. Перед всеми… открывшиеся перспективы.

— Па-а-па! — грозно, протяжно предупредила его Лана, но в её голосе слышались скорее нотки паники, чем истинной власти.

Каин проигнорировал её, как проигнорировал бы чириканье воробья за окном.

— Газеты, — продолжил он, — все до одной, пестрят, что наш… скромный гость отныне — наследный принц Империи. Неожиданный взлёт для юноши из дома, чьё влияние последние десятилетия стремилось к нулю.

— Я тут вообще-то… — пробубнил я себе под тарелку, но голос потерялся в гулкой тишине зала.

— Это всё её саботаж! — зашипела Лана, её пальцы вцепились в край стола. — Эта стерва Мария! Она всё подстроила, чтобы опозорить нас и привязать к себе!

— Мы за столом, мышонок, — сказал Каин, и в его обращении к дочери вдруг промелькнула странная, почти пугающая ласковость. Но тут же его взгляд, как копьё, вернулся ко мне, и ласковость испарилась без следа. — В твоём последнем… послании, — он сказал это слово с лёгким оттенком брезгливости, будто прикасаясь к чему-то неприятному, — было указано подготовить тысячу тяжёлых рыцарей к бою. Я это сделал.

Он сделал паузу, давя на меня тяжестью своего взгляда.

— Конечно, лично я не одобряю ни твой выбор, ни твои методы. Но, как ни странно… госпожа Евлена, похоже, прониклась к нему симпатией. Или, по крайней мере, сочла полезным. Это единственная причина, по которой он сейчас сидит за этим столом, а не кормит ворон где-нибудь в придорожной канаве.

— Я не принц, — попытался я вставить яснее, но Каин уже отвёл взгляд, как будто мои слова были пустым местом, а Лана целиком погрузилась в яростное ковыряние вилкой в мясе.

И тут я заметил Малину. Пока мы говорили, она не притронулась ни к одному блюду. Её тарелка была безупречно чиста. Она сидела, откинувшись на спинку стула, её бледные пальцы были сложены перед собой. Но её взгляд… её алые глаза были прикованы ко мне. Не к отцу, не к сестре, а ко мне. Она изучала моё лицо, мою реакцию на слова Каина, с холодным, безразличным любопытством энтомолога, наблюдающего за букашкой в банке. В её взгляде не было ни поддержки, ни осуждения. Только это странное, всепоглощающее внимание, от которого по спине пробежал ещё один, отдельный холодок — куда более неприятный, чем ледяная вежливость хозяина дома.

Остаток ужина прошёл в гробовом, звонком молчании, нарушаемом лишь стуком приборов. Лана сидела, напряжённая как струна, Каин — невозмутимый и холодный, как ледник. Я ковырялся в еде, чувствуя себя непрошеным призраком за столом живых. Малина не ела и не пила, её пристальный взгляд время от времени возвращался ко мне, будто она пыталась разгадать сложную головоломку.

Наконец, Каин отодвинул стул. Его движение было тихим.

— Лана. Мой кабинет. Сейчас.

Он не взглянул ни на меня, ни на Малину. Лана, бросив на меня быстрый, тревожный взгляд, послушно встала и последовала за отцом, оставив нас двоих в огромной, пугающей столовой.

Тишина после их ухода стала ещё гуще, плотнее. Малина поднялась со своего места беззвучно, как тень.

— Пойдём, — сказала она плоским голосом и вышла, не оборачиваясь.

Я поплёлся за ней по бесконечным, слабо освещённым коридорам, пока она не распахнула дверь в небольшую гостевую комнату. Не будуар, не библиотеку, а именно что комнату для ожидания — с парой кресел, камином, в котором тлели угли, и маленьким столиком с единственной книгой в кожаном переплёте. Всё здесь было функционально, лишено украшений и дышало временным пристанищем.

Малина устроилась в кресло напротив, уставившись на меня тем же неотрывным, аналитическим взглядом. Минуту, другую. Становилось не по себе.

— Что такое? — не выдержал я наконец.

— Ничего, — ответила она, даже не моргнув.

Чтобы разрядить атмосферу или просто отвести глаза, я потянулся к книге на столике. Старинный фолиант, потрёпанный, с пожелтевшими страницами. Я открыл его наугад, чтобы сделать вид, что читаю.

— Ты знаешь язык эндэров? — её голос прозвучал тихо, но в нём впервые за вечер пробилась живая нота — чистое изумление.