Чтение онлайн

Мой взгляд, полный немого отчаяния, метнулся к соседке по парте. К Кате Волковой. Она сидела, выпрямив спину в струнку, её ручка быстро и чётко выводила в тетради с разлинованными в клетку страницами не только формулы, но и аккуратные, цветные схемы призм с подписями. Её тетрадь была образцом порядка и усердия, тогда как мои жалкие каракули больше походили на протокол осмотра места преступления, проведённого пьяным гоблином.

Инстинкт выживания пересилил гордость. Я тихо крякнул, придвинулся чуть ближе и начал отчаянно, срисовывая, переносить в свою тетрадь хоть что-то из её записей. Я не понимал смысла, я просто копировал закорючки, стараясь, чтобы мои «интегралы» хоть отдалённо напоминали её аккуратные значки. Потом я увидел её схему — идеальный шестигранник с разноцветными лучами. Моя рука, движимая паникой, превратила это в нечто, напоминающее взрыв в макаронной фабрике, с лучами, похожими на кривые спагетти.

Катя заметила мои телодвижения. Она не повернула головы, но её ледяной, голубой глаз метнул в мою сторону короткую, уничтожающую молнию. Её губы едва заметно поджались. Она с отвращением, будто отодвигая от себя что-то липкое и неприятное, слегка передвинула свою тетрадь к краю стола, на мою сторону. Не приглашая, а просто позволяя. Это был жест не помощи, а высшего презрения: «Ладно, убожество, смотри, но даже не дыши в мою сторону».

Я благодарно закивал и с удвоенным рвением погрузился в «зарисовывание». Моя лекция превращалась в странный гибрид конспекта и книжки-раскраски для особо одарённых. Я обводил её формулы, пытался повторить стрелочки, а на полях, куда она писала «Резонансная частота», у меня вывелось «Рез-нсн чстт», и от отчаяния я рядом нарисовал маленького, грустного дракончика, который смотрел на формулы и плакал.

Профессор Торрен продолжал сыпать терминами: «эфирная дифракция», «спектральное разложение воли», «призматический фокус желания». Каждое слово усыпляло меня сильнее. Моё срисовывание становилось всё медленнее, строки — всё кривее. Голова снова неудержимо потяжелела и начала клониться к тетради, где аккуратные, украденные у Кати формулы смешивались с моими каракулями и грустным дракончиком, образуя идеальную иллюстрацию моей академической катастрофы. Скоро я уже не срисовывал, а просто водил ручкой по бумаге, оставляя бессмысленные загогулины, пока мир вокруг не поплыл и не потемнел, убаюканный монотонным голосом профессора и тихим, яростным скрипом пера Кати Волковой.

Резкий, точный удар локтем в бок вырвал меня из объятий тягучего, формульного сна. Я вздрогнул и лениво приоткрыл один глаз.

— Очнись, — прозвучал рядом сдержанный, но чёткий шёпот.

— Да? — пробормотал я, с трудом фокусируясь на профиле Кати Волковой.

Она не смотрела на меня, её взгляд был прикован к доске, но её тетрадь снова лежала на самой границе между нашими партами.

— Списывай, пока даю, — произнесла она важно, будто оказывала величайшую милость.

Я, не раздумывая, подтянул священный гримуар к себе и с новыми силами погрузился в копирование закорючек. Буквально через минуту, всё так же глядя прямо перед собой, Катя тихо, почти не шевеля губами, добавила:

— Если хочешь, можешь вечером подойти и списать. У меня всё аккуратно разобрано.

Мой мозг, забитый интегралами и сном, с трудом обработал информацию.

— А? Что говоришь? — я перестал писать и повернулся к ней.

Она резко выдернула тетрадь из-под моей руки, её уши порозовели.

— Ничего! — буркнула она, уткнувшись в свои записи.

— Стой, стой! Я ещё не всё списал! — вырвалось у меня громче, чем я планировал.

В классе на мгновение воцарилась тишина. Профессор Торрен как раз стирал с доски сложнейшую формулу. Он обернулся, его взгляд под очками нашёл меня.

— Не надо так жалобно взывать, господин Дарквуд, — сухо заметил он. — Списывайте спокойно. Я, тем временем, продолжу рассказывать о практическом применении этих расчётов при создании иллюзий.

Я невинно улыбнулся во весь рот, сделал вид, что увлечённо изучаю доску, а сам краем глаза жадно ловил каждый символ в тетради Кати, которую она, скрепя сердце, снова чуть приоткрыла. От такого перекоса — пытаться понять одно, списывая другое, и притворяться, что слушаешь третье — у меня буквально начали болеть глаза. Мир поплыл в тумане из альф, омег и непонятных глифов.

Когда профессор наконец объявил задание для самостоятельного изучения (целую главу учебника и три практические задачи), я тяжело выдохнул, уронив голову на руки.

— Я нихрена не понимаю, — признался я в пустоту.

Катя, аккуратно закрывая тетрадь, фыркнула.

— Что тут может быть непонятного? Это же базовые основы. Какая из тебя польза как из наследного принца? Ты же всю страну к краху приведёшь с такими знаниями.

Её слова, несмотря на правдивость, задели за живое. Я поднял на неё взгляд, и на язык попался старый, проверенный способ защиты — наглый стёб.

— Ага. Именно поэтому у меня будет не одна, а целых десять фавориток. Может, тебя в список запишу? Будешь самой умной.

Она обернулась ко мне, и её голубые глаза на секунду вспыхнули таким ярким, живым интересом, что у меня ёкнуло внутри.

— А ты хочешь? — выпалила она, и тут же, словно ужаснувшись собственной реплике, нахмурилась. — Фу! Какие мерзкие вещи ты говоришь! Я планирую стать личным советником императора! А не какой-то там… фавориткой!

Звонок прозвенел, спасительно разрезав напряжённую тишину между нами. Катя стала стремительно сгребать вещи в сумку.

— Не обязательно же сразу спать, — донёс я до её уха, пока она собиралась. — Можно и просто обнимашки. И помощь с домашкой. Взаимовыгодно.

Катя замерла на секунду, затем подняла на меня взгляд. Он был таким холодным, что, кажется, воздух между нами покрылся инеем.

— Тебе лишь бы… — она с силой застегнула сумку. — Разбирайся со своими проблемами сам, Дарквуд!

И она ушла, чётко выстукивая каблуками по каменному полу, оставив меня в облаке её раздражения и лёгкого, едва уловимого запаха чего-то чистого, вроде льда или мятного листа.

Я уронил голову прямо на открытую тетрадь, испещрённую бессмысленными каракулями. Постанывание вырвалось само собой:

— Но я же не учёным буду… Почему тут всё такое… сложное…

После кошмара с эфирной геометрией я лениво плелся по коридору, чувствуя себя выжатым, как лимон. Громир и Зигги сгинули на каких-то своих спецкурсах, а у меня в расписании зияла дыра — долгий, сонный перерыв. Я планировал добрести до общежития и рухнуть лицом в подушку, хотя бы на полчаса.

Но судьба, как всегда, имела другие планы. Из-за угла, ведущего в библиотечное крыло, появилась она. Мария. Увидев меня, она вздрогнула всем телом, будто наткнулась на привидение, и замерла. Мы поравнялись, и она одной рукой схватилась за запястье другой, сжимая его до побеления костяшек. Знак нервозности.