Чтение онлайн

— Весь континент… — прошептала она едва слышно, голос был хриплым от пережитого, — … к твоим ногам падёт…

Я поднял на неё взгляд. В её алых глазах, затуманенных наслаждением, на долю секунды, будто вспышка, мелькнул отчётливый, тёмный символ — переплетённый треугольник. И тут же исчез, растворившись, как мираж.

Прежде чем я успел что-то осознать, её губы снова нашли мои в страстном, требовательном, почти отчаянном поцелуе. Она засосала меня, как будто хотела вобрать в себя само моё дыхание. Я потерял счёт времени и ритму, ускоряясь под её напором, под её жадными ласками, и сам не заметил, как волна накрыла меня с головой. Я кончил в неё, глубоко, с долгим, сдавленным стоном, растворяясь в этом союзе плоти, страсти и тех странных, тёмных обещаний, что витали в воздухе её комнаты.

Утро в поместье Бладов оказалось на удивление тихим и солнечным. Лучи света пробивались сквозь высокие стрельчатые окна, разгоняя мрачную торжественность коридоров. Лана вела себя непривычно ласково и игриво. Она прилипала ко мне, как репей, то переплетая наши пальцы, то обнимая сзади, пока мы шли по залу. Когда в поле зрения не было слуг, её поведение становилось откровенно дерзким: она могла неожиданно шлёпнуть меня по заднице, а затем, поймав мой взгляд, поднести руку ко рту и показать сосательно-захлебывающиеся действия, ясно давая понять, о чём думает. Всё это сопровождалось её счастливым, немного хищным смешком.

Малина за завтраком вела себя как обычно — отстранённо. Она ковыряла вилкой в омлете, а другой рукой на коленях вертела тот самый жёлтый череп, что-то тихо ему нашептывая. Взгляд её скользил по нам с Ланой без интереса, но я ловил на себе короткие, цепкие взгляды, после которых она тут же отводила глаза.

Перед самым отъездом Каин задержал Лану у подножья лестницы на пару минут. Разговор был тихим, но я видел, как плечи Ланы на мгновение напряглись, а пальцы сжали складки платья. Однако, повернувшись ко мне, она уже сияла своей обычной уверенной улыбкой, лишь в глубине глаз оставалась тень какой-то мысли.

Обратная дорога в карете прошла под знаком Ланы. Малина фыркала и закатывала глаза каждый раз, когда Лана прижималась ко мне поближе или забирала у меня руку, чтобы поиграть с пальцами.

— Ты ведёшь себя как котёнок, у которого течка, — без эмоций констатировала Малина, уставившись в окно.

— А ты будешь так же ныть, когда у тебя появится свой мужчина? — парировала Лана, целуя меня в щёку. — Тогда поймёшь.

И всю дорогу она говорила. Не о политике, не о магии, а о себе. О том, какой оторвой и сорванцом она была в детстве: как заставляла горничных переодевать кукол по десять раз на дню, как устроила истерику в столичном магазине тканей, потому что «красный был недостаточно кровавым», как сбегала с уроков этикета, чтобы лазить по деревьям в поместном парке. Она смеялась, вспоминая, как придворные шептались: «Такую не возьмёт ни один аристократ, слишком дикая». И в её рассказах не было ни капли сожаления, только гордость и озорство. Было странно и тепло слышать это — видеть ту самую, настоящую Лану, скрытую под слоями высокомерия и светского лоска.

Академия встретила нас привычным полумраком и гулом студенческих голосов. Мы едва переступили порог главного входа, как к нам бросился запыхавшийся студент-дежурный с повязкой старосты.

— Дарквуд! Граф Дарквуд! — он чуть не споткнулся передо мной. — Мартин из Питомника! Он вас ищет повсюду, уже третий час! Говорит, срочно, дело жизни и смерти! Вам нужно в Питомник немедленно!

Лана нахмурилась, её игривое настроение мгновенно испарилось.

— Сейчас? Но мы только что…

— Прости, — я сжал её руку. — Наверное, правда что-то серьёзное. Зверушки там не самые предсказуемые.

Я махнул дежурному, что иду, и, бросив на Лану последний, извиняющийся взгляд, почти побежал по знакомым коридорам к дальнему крылу, где располагался Питомник.

Мартин, вечно нервный смотритель, встретил меня у ворот, бледный как полотно. Его руки дрожали.

— Слава всем тёмным и светлым силам, Вы здесь! — зашептал он, затаскивая меня внутрь. Воздух был густым от привычного запаха псины, сырости и магии, но в нём витала новая, тревожная нота — запах страха и боли. — С ними творится что-то неладное! Они не едят, не пьют… некоторые забились в углы и дрожат, другие, наоборот, мечутся и рычат на стены! Мантрикоры вообще отказались от свежего мяса! Такое только перед… перед большой бедой бывает!

Всё остальное время дня слилось в один сплошной кошмар. Я обходил клетки, пытаясь успокоить тварей. Моя странная связь с ними работала, но теперь она передавала мне волны чужой, животной паники. Что-то их пугало. Что-то большое. Они жались к моим рукам, скулили, но их глаза были полы ужаса. Я пытался понять причину, проверял корм, воду, защитные руны на решётках — всё было в порядке. Но страх был осязаем.

Я пропал в Питомнике до самого вечера. Магический коммуникатор периодически вибрировал в кармане. Сообщения от Ланы.

«Где ты? Всё хорошо?»

«Мартин хотя бы сказал, в чём дело?»

«Скучаю. Эти твари подождали бы.»

«Роберт, отвечай. Я начинаю волноваться.»

Я отвечал коротко, односложно, между попытками успокоить очередного взбешённого гримпса или уговорить карликового кракена не пытаться разбить головой стену аквариума.

«Всё ок. Проблемы. Скоро.»

«Не знаю. Они в панике.»

«Скучаю тоже. Закончу — прибегу.»

Но закончить не получалось. Паника не утихала, а только нарастала. Когда за окнами стемнело, а фонари в коридорах Питомника зажглись тусклым магическим светом, я, вымотанный, сидел на полу в проходе, прислонившись к холодной решётке клетки, где дрожал, свернувшись клубком, маленький, покрытый шипами уродец. Он, как и многие другие, не хотел меня отпускать. А я… я так и не увидел в тот день Лану. Только её сообщения на экране, которые становились всё короче и тревожнее, и всёпроникающее, необъяснимое чувство надвигающейся бури, исходившее от существ, которые чувствовали такие вещи кудо острее людей.

Сознание возвращалось ко мне рывками, как плохой сигнал по радио. Я сидел на лекции по «Основам эфирной геометрии и манипуляции призмами», и моя голова тяжело клонилась к деревянной столешнице, а веки были будто налиты свинцом. Всю ночь я ворочался, пытаясь осмыслить вчерашнюю панику в Питомнике, и в итоге не сомкнул глаз. Сейчас же профессор Торрен, сухопарый мужчина с седыми бакенбардами и горящими фанатичным блеском глазами, выводил на огромной грифельной доске формулы, от которых у меня стыли мозги.

— … следовательно, коэффициент преломления эфирного потока через кристаллическую решётку призмы третьего рода вычисляется не по стандартной формуле Ренвиля, а с учётом гармонического резонанса с фоновой маной ауры мага! — его голос звенел, как натянутая струна. — Запомните, игнорирование этого приведёт не просто к расфокусировке луча, а к каскадному коллапсу пространства внутри призмы! Формула выглядит так!

Он с яростью стал выводить мелом символы. Это были не буквы и не цифры. Это было начертание проклятых душ в аду. Интегралы переплетались с рунами, греческие буквы целовались в замысловатом танце с глифами, а над всем этим парил квадратный корень, похожий на виселицу. Я уставился на эту абракадабру, и в голове у меня зазвучал только один, чёткий внутренний диалог: «Что. За. Хрень. Я ничего не понимаю. Абсолютно. Это хуже, чем высшая математика. Это как пытаться прочесть инструкцию к сборке звездолёта на древнекитайском, когда тебе всего лишь нужно поменять лампочку».