Чтение онлайн

Я пожал плечами и начал невинно поднимать взгляд к потолку. Мария, не найдя ничего под рукой, тоже подняла глаза. Служанки, почуяв неладное и следуя нашему взгляду, тоже осторожно подняли глаза.

На массивной хрустальной люстре в центре комнаты, на одной из изящных подвесок, раскачивался, словно странное праздничное украшение, чёрный кружевной лифчик Марии.

Наступила мёртвая тишина. Мария застыла, её лицо выражало такую гамму чувств — от шока и непонимания до жгучего стыда и ярости, — что я едва не рассмеялся.

— Ты что вытворял ночью?! — прошипела она, обернувшись ко мне, её глаза метали молнии.

Я только усмехнулся, поймав её взгляд.

— А то ты, блин, не знаешь, — парировал я тихо, но достаточно чётко.

Служанки стояли, устремив взоры в потолок. Их лица были каменными масками профессионального нейтралитета, но я видел, как дёргается уголок губы у Оливии, а у служанки Марии слегка задрожали ноздри от сверхусилий, чтобы не выдать ни единой эмоции. Кажется, утренняя служба при дворе сегодня обещала быть для них особенно тяжёлым испытанием на прочность.

Запах кофе и свежей выпечки, казалось, должен был создавать уют. В маленькой гостиной, отделанной тёплым ореховым деревом и тёмно-зелёным бархатом, действительно было тепло и камерно. Солнечный луч поймал в ловушку кружащуюся в воздухе пылинку, и та плясала, как одинокий дух, над безупречно накрытым столом. Но уют был обманчив, как картинка на шкатулке с секретом.

Мария сидела напротив, отодвинув изящную фарфоровую чашку. Она не просто читала бумаги — она погружалась в них с головой, словно ныряла в ледяную воду государственных отчётов. На ней был строгий костюм из тонкой серой шерсти, не оставляющий и намёка на вчерашнюю негу или утренний беспорядок. Волосы были убраны в безупречную, но простую гладкую причёску, на шее — единственное украшение, тонкая серебряная цепочка с гербом. Она была прекрасна, но эта красота была холодной и отстранённой, как гравюра в учебнике по геральдике. Перо в её руке выводило на полях точные, почти печатные пометки. Она существовала в своём мире, огороженном тишиной и ответственностью.

Я отпил кофе, наблюдая за ней. Чувство приятной усталости в мышцах и глупая улыбка, с которой я проснулся, ещё теплились где-то внутри, но натыкались на эту невидимую стену. Я чувствовал себя не любимым человеком после «первой брачной ночи», а дорогой, но неуместной вещью, которую поставили в угол, пока хозяева заняты важными делами.

— Планируешь завоевать империю до второго тоста? — спросил я, стараясь, чтобы в голосе звучала лёгкая, игривая нотка. Я протянул ногу под столом, пытаясь коснуться её носка своей тапочкой.

Мария не подняла глаз. Её перо лишь на мгновение замерло.

— Я планирую понять, почему поставки целебных кристаллов из Велгорских рудников сократились на треть, в то время как отчёты о добыче остаются прежними, — ответила она ровным, лишённым эмоций голосом. Её нога под столом плавно и неоспоримо отодвинулась, избегая контакта.

Ну, что ж. Не сработало.

— Выглядит скучновато, — продолжал я, отламывая кусочек круассана. Маслянистая крошка упала на тарелку. — Может, делегировать? Пусть какой-нибудь заспанный министр помучается.

На этот раз она подняла на меня глаза. В них не было утреннего смущения, ни капли той ранимой девушки, что пряталась у меня в груди. В них был холодный, оценивающий свет. Свет принцессы.

— Делегировать можно исполнение, Роберт. Контроль и понимание — обязанность правителя. Или того, кто претендует на то, чтобы быть рядом с ним, — её тон был мягким, но в нём ясно звучала грубость. Она отложила перо и аккуратно сложила бумаги в папку из тёмной кожи. Движения были точными, экономными. — Вчерашние… события, — она слегка запнулась на этом слове, — не отменяют распорядка дня. У меня через полчаса аудиенция у её величества императрицы для обсуждения благотворительного бала в пользу пострадавших от безумия чудовищ. Затем согласование с казначеем. После обеда — доклад от главного садовника по зимней консервации императорских оранжерей.

Она произнесла это как заклинание, как перечень приговорённых к казни. Во всём её существе сквозила не просто занятость, а тяжесть короны, которая хоть и не лежала ещё на её голове, но уже давила на плечи всей своей немыслимой тяжестью.

— Звучит захватывающе, — не удержался я от лёгкой, уже чуть раздражённой, иронии. — Особенно про садовника. Может, я пойду с тобой? Постою с умным видом. Или принесу тебе ещё кофе.

Мария встала. Её фигура в строгом костюме казалась выше, тоньше, недосягаемее.

— Твоё присутствие на встрече с матерью будет расценено как провокация или неуместная фамильярность. А кофе мне подадут там, — она сделала едва заметную паузу, и в её взгляде промелькнуло что-то сложное — не сожаление, а скорее констатация непреложного правила. — Твой день свободен. Оливия позаботится о твоих нуждах. Осмотрите библиотеку, прогуляйтесь по зимнему саду. Но, пожалуйста, избегайте восточного крыла — там проходят служебные совещания.

Она не сказала «держитесь подальше от официальных залов». Она сказала это иначе, более изящно, но суть была та же: «Ты здесь чужой. Ты не вписываешься в этот график. Займи себя чем-нибудь тихим и не мешай».

Прежде чем я успел что-то ответить — пошутить, возмутиться или просто встать, — она уже сделала лёгкий, кивающий поклон, формальный и безупречный, повернулась и вышла из гостиной. Следом за ней, как тень, скользнула её служанка. Дверь закрылась беззвучно, оставив меня в компании с догорающим в камине поленом, остывающим кофе и Оливией, которая замерла у буфета, стараясь быть невидимой.

Я откинулся на спинку стула, глядя на пустое место напротив. Вкус круассана вдруг стал пресным. Утреннее довольство испарилось, оставив после себя ощущение пустоты и лёгкого, но неприятного щемления где-то под рёбрами. Она была права. Она была принцессой. А я… я был тем, кого она выбрала в партнеры, но кто пока не знал своего места в её отлаженном, железном мире. Игра в близость закончилась. Начался рабочий день. А у меня в расписании значилась только «свобода» в золотой клетке.

Свобода, о которой говорила Мария, оказалась самой изощрённой формой заключения. Мне было душно. Не от жары — в дворцовых покоях царил вечный, идеальный микроклимат, — а от этого всеобъемлющего, тотального контроля, обёрнутого в шёлк и вежливость.

Первым делом я попытался исследовать свои новые «владения». Я вышел из наших покоев в длинный, залитый светом коридор, украшенный гобеленами, изображавшими, как мне показалось, сцены усмирения каких-то морских чудовищ. Я прошёл шагов двадцать, наслаждаясь иллюзией самостоятельности, как из ниши возле мраморной колонны бесшумно выплыла фигура в ливрее.

— Графу угодно что-либо? — спросил мужчина с лицом вымученной учтивости. — Я могу сопровождать Вас. Библиотека находится в западном крыле, зимний сад — в северной галерее.

Это был не вопрос, а заявление. Я попробовал отшутиться:

— А если угодно просто заблудиться?

Стражник (а это был именно стражник, пусть и в одежде слуги) лишь чуть скривил губы в подобии улыбки:

— Во дворце Его Величества заблудиться невозможно. Позвольте мне быть Вашим гидом.

Так я и ходил — по бесконечным анфиладам залов, по галереям со щёлкающими под ногами паркетными звёздами, по оранжереям, где даже запах тропических цветов казался подчинённым строгому графику полива. Всюду за мной, на почтительной дистанции в три шага, следовала тень. То этот стражник, то внезапно появившаяся Оливия с озабоченным видом, якобы несшая что-то в соседнюю комнату. Пространство было огромным, но каждый его сантиметр был учтён, под контролем и наблюдаем. Я чувствовал себя экспонатом на экскурсии по самому себе — дорогим, хрупким и совершенно бесполезным.