Квинт Лициний
Шрифт:
— Ясно… Ладно, изложите всё в рапорте. Давайте, отрабатывайте на полную катушку его. Циневу доложите, с Ивашутиным я сам пообщаюсь.
Когда контрразведчик ушел, Андропов вызвал доверенного порученца и, посмотрев на него совершенно больными глазами, выдал распоряжение:
— Сходи к Борис Семеновичу, на послезавтра вечер, часов на восемь, пусть подготовит всё по схеме «Гараж».
Полчетвёртого. Я зашёл в ванную комнату и присел на холодный край. Месяц. Месяц назад, плюс-минус несколько минут я вывалился в этот мир. Время подводить итоги. Я наклонился вперёд и, улыбаясь, погладил кафель.
Счастлив ли я? Да, безусловно! Животным счастьем вырвавшегося из капкана зверя. Меня тряхнуло от ужаса – я припомнил свои последние годы. Горько сочувствую себе, оставшемуся доживать там. Бедняга…
Посидел несколько минут, обхватив себя руками и слегка раскачиваясь. Помогло.
Еще раз с благодарностью коснулся плиточки и, успокоившись, вышел на кухню. Встал у окна, как капитан судна на своём наблюдательном посту на мостике. Внизу тек в своих размеренных повседневных хлопотах Измайловский проспект. Уверенно, спокойно, безмятежно.
Углы рта потянуло вниз, на лоб легла горькая складка. Капитан… Мой громадный корабль прёт на скальную гряду за горизонтом, и закладывать резкий поворот надо уже сейчас, но это видно только мне. И хоть обкричись «право руля!» – никто не послушается. В лучшем случае зафиксируют и обколют нейролептиками – из гуманизма и сострадания к больному.
Нет, так-то жить можно… Человек ко всему привыкает, за месяц я вписался в обстановку. Нормально. Как ни странно, больше всего не хватает мелочей, вроде полиэтиленовых пакетов в повседневной жизни и своей музыки в FM диапазоне. Не хватало бы интернета, но его заменяет брейнсерфинг, пусть и увечный. Канал тонкий, мерцающий, как на диалапе в 14,4 килобита сижу после гигабайтной полосы. Но есть, работает. Может раскачается еще. Есть надежда.
Надежда… Я опустился на табуретку, обхватил голову ладонями. Капитан корабля ночью тайком спускает шлюпку и плывет к райскому острову неподалёку. А после катастрофы, как Дед Мазай, подберёт, кого сможет… И спасенные ему будут благодарны. Стыдно-то как…
— Блядь! — я в сердцах жахнул кулаком по подоконнику. — Да что же делать?!
В ушах стоял скрежет вспарываемой скалой обшивки, треск ломающихся шпангоутов и сытое бульканье ледяной воды, принимающей в свою утробу миллионы душ. Подонки из команды, предусмотрительно протащившие судовое имущество в шлюпки, отпихивали тонущих. Озверевшие братки из третьего класса сквозь людское мясо выгрызали себе путь наверх. Метёт кровавая позёмка по окраинам – Сумгаит, Таджикистан, Днестр. Мои братья режут друг другу горло, вспарывают животы, выдавливают глаза, сажают на кол, сдирают кожу, насилуют детей. Мерзостная Ваффен СС освоила демократическую феню и перекрасилась в респектабельную власть.
Я прижал лоб к холодному стеклу. Да кто сейчас в такое поверит?!
«— Алло, небо, это какой круг, скоро ли дно?
— У болота нету дна, тонуть будете вечно.
— Я ухожу к отверженным селеньям», — прошептал, глядя на раскачивающийся красный трафаретный профиль за окном. Что же делать-то, мать его?!
Грустно улыбнулся, вспомнив бородатый анекдот «ну сделайте хоть что-нибудь». Что ж… Сунул в карман салфетку с уворованным из школы мелком и пошёл делать хоть что-нибудь.
Очередной проходной двор, уже восемнадцатый за сегодня. Мрачный, с обшарпанными стенами, покосившимися водосточными трубами, мерзкими голубями. Войти, демонстративно повертеть головой, выйти на соседнюю улицу. Посмотреть на облупившуюся телефонную будку, надоевшие фасады, неровный асфальт. И идти дальше, бороздить этот неприветливый город.
Синти всей душой ненавидела эту часть своей работы. Да, поначалу было интересно ходить по разбитым ленинградским улицам, разглядывая, как сквозь аквариумное стекло, эту странную чужую жизнь. Потом ускоряться, нырять в тёмные проходные дворики и сквозные подъезды, отрываясь от топтунов. Адреналин пульсировал в жилах, кожа бледнела от волнения и, хоть она в этом никогда бы никому не призналась даже под дулом пистолета, временами она представляла себя девушкой Бонда.
Этот период глупого романтизма продлился ровно три месяца. Потом новизна внезапно испарилась, а на дне остался грязный осадок нарастающего раздражения от непарадных запахов мочи и подгнивших овощей, натруженной шеи и надоевших лиц из наружки. Впрочем, судя по всему, эта беспокойная вице-консул надоела им не меньше.
Все всё понимали, но таковы правила этой затянувшейся игры, и не ей их нарушать. Чем больше площади города покроют прогулки «призраков», тем тяжелее «семерке» вылавливать возможные меточные знаки – накрыть своим вниманием все стены и тротуары не по силам даже могучему KGB. Поэтому, когда Фред на собрании опергруппы раздавал маршруты для прогулок на день, возникала не обида, а тянущая, как привычная зубная боль, усталость.
Да, совсем не так ей представлялась эта работа, когда она, восторженная выпускница университета, выходила из кабинета вербовщика. И даже после восемнадцати недель на «ферме» она продолжала надеяться на что-то менее рутинное.
Ну и ладно. Она не жалеет о выборе, низовую работу надо пройти. А там… кто знает. За последние годы в Фирме прошли большие изменения, теперь женщина может возглавить и резидентуру, уже есть примеры. Кто знает, может со временем какая-нибудь женщина станет Директором? И почему бы ей не носить имя Синти?
Еще полгода в этом холодном городе, и она поедет на Тайвань. С ней уже предварительно говорили. Сыграла свою роль маленькая строчка в личном деле: «владеет письменным китайским языком на среднем уровне, разговорный на начальном». Спасибо дедушке Сю, который не пожалел своего дорогого времени для любимой внучки.
Синти приостановилась и улыбнулась своему отражению в пыльной витрине очередной булочной. Тайвань… Солнце, фрукты, тёплое море… Как ей, выросшей во Флориде, этого не хватает.
Но ничего… ещё чуть-чуть, ещё немного, и она вырвется от этих жестких комми. Всё равно она здесь давно и прочно засвечена. А иначе, при таком суровом контрразведывательном режиме, и быть не могло. Агентурщикам приходится непросто, классическая вербовка здесь практически невозможна, остается только отрабатывать редких инициативников, да бегать по дворам, снимая метки и отвлекая внимание. Самая деликатная работа – встречи, броски корреспонденции, закладка тайников – делалась агентурой глубокого прикрытия. Её задача на оставшийся срок – оттягивать внимание КГБ на себя.