Чтение онлайн

Я опустил взгляд, вспомнив цветаевское «и зелень глаз и золото волос», потом мысленно пересчитал остающиеся месяцы. Пять. Всего пять месяцев и, если не найду решения здесь, то меня ждет намеченная эксфильтрация. И все, и будто бы под небом и не было тебя… Вернусь только к концу восьмидесятых. Десять лет без права переписки… Вечность. В груди что-то сжалось.

— Ты по зубу тихонько постучи яичком-то, — оживленно подсказывала в это время болеющая за внучку бабушка. — Надо, чтоб глухо звучало. Если звонко об зуб стучит – хрупкое.

Совместными усилиями, постукивая скорлупой по клычкам и откладывая в сторону подозрительные, они остановили свой выбор на яйце, окрашенном в красновато-коричневый мрамор.

— Хороший биток, — одобрила бабушка. — Держи вот так, — она крепко схватила его между указательным и большим пальцами, оставив лишь маленькое оконце между ними, — и бей сама!

Я с усилием натянул улыбку и подставил острый конец. Тома хищно тюкнула, и мое яйцо влажно треснуло. Тупая сторона также не смогла оказать достойного сопротивления.

— Сдаюсь, — поднял руки. — Куда ж мне против двоих, да опыта поколений впридачу…

Тома, радостно взвизгнув, разбросила руки в стороны и крутанула на цыпочках полный оборот, закинув голову к потолку и разметав в движении волосы широким веером. Я повеселел. Да гори оно всё пропадом… Есть время бросать камни, и есть время отдыхать душой. Я что-нибудь потом придумаю. Обязательно.

— Ты готова? Не легко оделась?

Тома отрицательно замотала головой, нетерпеливо притопывая ножкой.

— Тогда – вперёд!

Бабушка захлопнула за нами входную дверь и опять загрохотала запорным крюком. Мы переглянулись и, весело смеясь, стремительно скатились по ступенькам, оставляя за спиной эхо дробного перестука Томиных каблучков. Я потянул на себя тяжелую входную дверь, и мы вынырнули из полутьмы парадной в весеннее тепло, льющееся с непривычно глубокой синевы.

Срезая дорогу, пошли насквозь через Троицкий рынок, и Тома тут же с восхищением прилипла к выстроившимся в рядок аквариумам. Бликовали в солнечных лучах стайки неончиков, среди тянущихся вверх пузырьков воздуха солидно прогуливались ярко-красные и угольно-чёрные меченосцы, потряхивали роскошными вуалями хвостов гуппи и поражали своей необычной формой мраморные скалярии. Дальше по ряду продавали сушёных дафний, в эмалированных лоточках шевелилась мясисто-фиолетовая масса трубочников и брусничная – мотылей. Тома с брезгливой опаской понаблюдала, как местный дуремар, орудуя спичечным коробком, отложил покупателю на листок газеты копошащуюся порцию и ловко свернул в кулек.

— Бр-р-р… Какая гадость, — сказала с чувством.

Вышли на Фонтанку и по пешеходному мостику перебрались на другой берег, по дороге полюбовавшись величественно плывущими откуда-то с Ладоги льдинами, в синеватой толще которых иногда что-то таинственно искрилось и переливалось. В воде Крюкова канала отразилась воздушная, словно произведение виртуоза-кондитера, колокольня Никольского Собора, и мы ненадолго замерли, наслаждаясь одним из самых красивых видовых мест Ленинграда. Потом Тома поозиралась вокруг в поисках знакомых рож и, не обнаружив, решительно взяла меня под локоть.

Мир стал ещё краше, и я замурлыкал, косясь на девушку: «день такой хороший, и старушки крошат хлебный мякиш сизым голубям»…

— А дальше?

— Пожалей мое самолюбие… Дальше мелодию с моим слухом не вытянуть.

— Ну Дю-ю-юх, ну пожа-а-алуйста… — Тома задергала меня за руку.

— Эх… Отгоняя мошек, спит гнедая лошадь, мордой наклонившися к своим яслям… — на последней строке я закономерно и очевидно сфальшивил и закашлялся. — Ну вот видишь… Тебе придётся принимать меня таким, какой я есть. Ну не певец я…

— Да ладно, ладно, — засмеялась она, довольно поблескивая глазами. — Зато танцевать неожиданно прилично начал, стихи интересные из тебя можно вытряхнуть…

С колокольни поплыл пробивающий до костей низкий гул, поверх которого тут же лег быстрый перезвон, и в небе в панике заметались голуби.

— С колоколенки соседней звуки важные текли… — пробормотал я, озираясь вокруг.

Мимо на службу тянулись старушки, все как одна – маленькие и сухонькие, с платочками на головах. Я огляделся – молодёжи не было вообще, мужчин не было почти.

— Тёмные отсталые люди, — глядя на них с осуждением, резюмировала Тома. — Вот перемрут как динозавры, и закроем, наконец, все эти церкви.

И потянула меня дальше.

— Кстати, о динозаврах… Про мамонтенка Диму ты ж читал? Как думаешь, может же быть, что когда-нибудь найдут неповрежденного мамонта, разморозят и оживят?

Она мечтательно посмотрела сквозь бредущих богомольцев, видимо, представляя на их месте стада возрожденных мамонтов. Я глядел не менее мечтательно, но не на богомольцев и даже не на Тому. Мое внимание привлекла небольшая огороженная площадка на противоположном берегу канала Грибоедова, на которой три молодых человека практиковали стрельбу из спортивного лука.

Охваченный новой идеей и невнятно мыча что-то про генетику и криопротекцию, я увлек Тому по мостику на другой берег к небольшому особнячку. Хм… Кафедра спортивной стрельбы из лука института им. Лестгафта. А что, это может быть решением одной проблемы…

Я воровато оглянулся и, подойдя к входной двери поближе, оценил профиль замочной скважины. Судя по всему, замок унаследован ещё со времен проклятого царизма. Это я удачно зашел… Можно и отпраздновать:

— Ну что, по эклеру с кофе сейчас или по пышке с кофе позже?

Тома задумчиво нарисовала что-то носочком сапога и кивнула:

— Сейчас! У меня пятьдесят копеек есть.

Я отмахнулся широким жестом и, приняв левее, провозгласил:

— Тогда – в кафе на Театральную… День такой хороший, и старушки крошат…

Вечером по уже устоявшейся привычке прослушал получасовую сводку новостей за неделю на Би-би-си. Пока никаких отклонений в исторической линии на поверхности не видно. В прошедший четверг Фракция Красной Армии успешно провела теракт в Карлсруэ, расстреляв генерального прокурора ФРГ. Вперёди «свинцовая осень», всплеск активности ячеек RAF, мстящей властям за внесудебные казни находящихся в заключении руководителей.

Даже респектабельные газеты Германии сквозь зубы замечали, что было что-то странное в так называемом «коллективном самоубийстве» четырех заключенных. Ну да, сложно себе представить, к примеру, как смог левша Баадер выстрелить себе в затылок с правой руки, при этом не оставив на коже головы следов пороховых газов.

А как могли попасть пистолеты в камеры к заключенным особо охраняемой и построенной специально для содержания RAFовцев тюрьмы Штамхайн? Узников содержали поодиночке в условиях строжайшей изоляции, переводили в другие камеры каждые две недели, камеры обыскивали два раза в день, и просматривали раз в пятнадцать минут. Несмотря на это, как объявили власти, террористы продолбили в стенах из сверхпрочного бетона тайники, где прятали оружие, патроны, радиоприемники, запас взрывчатки и «аппарат Морзе».