Чтение онлайн

Журналистка Ульрика Майнхоф, как первоначально объявили, повесилась на крюке, торчащем из потолка, однако когда стали возникать вопросы, как ей удалось добраться до потолка высотой в четыре метра, власти поменяли версию на анекдотичное «повесилась на форточке». При этом у погибшей не обнаружили обычного для повешения смещения шейных позвонков.

Даже церковь отказалась признать погибших самоубийцами и разрешила похороны в пределах церковной ограды. А когда власти попытались надавить на бургомистра Штутгарта, чтобы он воспрепятствовал захоронению «самоубийц» на городском кладбище, бургомистр – сын знаменитого гитлеровского фельдмаршала Роммеля, известный своими правыми взглядами, неожиданно резко ответил: «В 44-м тоже были сплошные самоубийцы: мой отец, Канарис… Может, их тоже выкопать из могил?»

Из руководства RAF первой волны осталась в живых только Ирмгард Мёллер, несмотря на четыре ножевых ранения в левую половину груди. Прежде чем её изолировали от адвокатов, она успела рассказать, что глубоко ночью кто-то ворвался к ней в камеру, и дальше она очнулась уже на больничной койке. Официально орудием «попытки самоубийства» был объявлен столовый нож – тупой и с закруглённым концом.

Адвокат Клаус Круассон привел все эти нестыковки, и против него тут же завели уголовное дело по обвинению в «пособничестве терроризму». Круассон бежал во Францию, но власти ФРГ добились его ареста, выдачи и осудили за «принадлежность к террористической организации».

Нобелевский лауреат Генрих Бёлль пытался выступить в печати с опровержением официальной версии. Его тут же начали остервенело травить, у сына Бёлля провели обыск «по подозрению в сотрудничестве с террористами».

Ползучая ренацификация ФРГ, против которой RAF пыталась действовать методами городской партизанской борьбы, уже состоялась, её не обратить вспять. Перекрасившиеся фашисты, включая эсэсовцев, составляли костяк чиновного аппарата страны, действуя на федеральном уровне в солидном большинстве. Теодор Оберлендер, один из теоретиков «решения восточного вопроса», бывший координатор батальона карателей «Нахтигаль» и, в последующем, командир спецбатальона «Бергман», любивший лично пытать и казнить советских пленных, дорос в ФРГ до федерального министра. Георг Кизингер, один из помощников Геббельса, в течение трех лет был федеральным канцлером. А теперешний канцлер ФРГ Гельмут Шмидт, санкционировавший экзекуцию RAFовцев в тюремных камерах, в молодости с воодушевлением маршировал в нацистских колонах по Мюнхену.

И сейчас эти люди учат нас правам человека! Всё повторяется… даже будущее в прошлом.

Задумчиво потер подбородок, анализируя «за» и «против» вмешательства по теме RAF. Пожалуй, воздержусь за неимением ясной цели. Хватит уже набранных задач, с ними бы справиться.

Высунул голову в коридор, прислушиваясь. Родители смотрели грузинские короткометражки, можно поработать. Ближайшую неделю мне предстоит море писанины, надо использовать все возможности.

Достал чистую тетрадь в клетку, разогнул скобки и выдернул из середины лист. Задумчиво изучил чистую поверхность, подтянул почерк и вывел в правом верхнем углу:

— Привет, комсомол, — кто-то шутейно потрепал меня по макушке.

На ходу оборачиваюсь и утыкаюсь взглядом в смеющиеся синие глаза. Узнаю и стремительно краснею.

— Привет…

— Как дела, чудо? Вылечил головку? — она пристроилась сбоку, слегка помахивая сумочкой.

— Даже не хочу знать, на что ты намекаешь… фея моих снов, — от неожиданности у меня с языка слетело «ты». — Участок облетаешь?

— Уже облетела. Значит, фея?

— Да. И занимаешься ты во снах отнюдь не медицинской работой, — я с обвинением посмотрел на девушку. — Думаю пожаловаться на тебя маме – не высыпаюсь, встаю весь разбитый…

Врачиха прихватила меня под руку и жизнерадостно рассмеялась в небо. Хорошо у неё это получается, красиво. Я полюбовался ровной дугой верхних зубов.

— Лучше в профсоюз напиши. Так на меня ещё не жаловались. Может эти грымзы подавятся от удивления.

— А что, жаловались?

Лицо её на мгновенье чуть посмурнело.

— Ты ещё слишком молод и невинен для этих знаний, — она гордо задрала нос вверх. — Но пух из подушек с балкона девятого этажа общежития летел красиво…

Я хрюкнул, давя смех.

— Воистину. Это не заразно?

— Инкубационный период до пяти лет.

— Передается поцелуями?

— Камсамо-о-ол! И не провоцируй! — она огляделась. — Тьфу на тебя, совсем заболтал… Проскочила поворот к поликлинике. Нет, точно, надо тебя к психоневрологу под наблюдение, отклонения очевидны.

— А мне они нравятся.

— Ну… если нравятся… Тогда живи пока, — она ещё раз потрепала меня по макушке и, развернувшись, бодро зашагала к повороту.

Я тоскливо облизнул взглядом тонкие лодыжки, вдохнул, выдохнул и побрёл дальше, немузыкально подвывая под нос «летящей походкой ты вышла из мая»…

Пашка с мамой жили в коммуналке, в просторной, светлой, на два окна в тихий двор, комнате, с остатками старой лепки под потолком. Под ногами поскрипывал рассохшийся паркет, которому уже не поможет ни цикля, ни мастика. В углу под салфеткой с выбивкой притаилось старинное чёрное пианино с двумя бронзовыми подсвечниками. Я приоткрыл крышку и осторожно погладил клавиши. Очень похоже на слоновую кость.

На пианино гордо возвышалась бутылка из-под шампанского, примерно наполовину заполненная серебром. Это Паштет собирает сэкономленное на спальник из гагачьего пуха. В прошлый раз он так и не успел накопить…

Рядом старое кресло и торшер, с выцветшего абажура которого свисала золотая рыбка, сплетенная из трубочек капельниц. Я плюхнулся на продавленное сиденье и ещё раз огляделся, примечая мелкие детали быта.

— Что будешь, жареные макароны или жареную картошку? — деловито просунулся в дверь Паштет.

Я махнул рукой:

— Пофиг. Что ты, то и я. Что хочешь больше?

Пашка задумчиво подвигал бровями и сказал:

— Тогда макароны. Картошку я вчера ел. Сейчас сготовлю.

Он испарился, а я взял для вида учебник по алгебре и задумался, прокачивая свежие данные по ленинградской резидентуре ЦРУ. Но долго мне Пашка скучать не позволил, буквально через пять минут возник с довольной физиономией:

— Поставил доваривать. Дюх, ты икру чёрную будешь?

У меня глаза полезли на лоб. Тётя Галка работала медсестрой в психоневрологической больнице, и жили они с Паштетом, мягко говоря, не богато.

— Чёрную икру с жареными макаронами? Паш, ты это в каком парижском ресторане подглядел?

Пашка замялся.

— Да понимаешь… Помнишь, нам реакцию манту кололи? Вот… У меня какой-то вираж обнаружили. Прописали поливитамины и банку икры сказали съесть… А она мне не нравится! Маслянистая гадость какая-то, бр-р-р… Выручи, съешь немного, а, Дюх? — он просительно заглянул мне в глаза и вытащил из-за спины круглую жестяную банку синего цвета с рисунком осетра на крышке.

— Не, Паш, — рассмеялся я. — Будешь плакать, давиться, но есть чёрную икру сам. Тут я тебе не помощник, меня совесть замучает. Дай мне, лучше, пока проверить, что ты там нарешал за выходные.