Чтение онлайн

После смерти Давида Строителя, в 1125 г., значительная часть переселённых им кыпчаков вернулась обратно на Северный Кавказ, а сам хан Отрок после смерти Владимира Мономаха, также последовавшей в 1125 г. вернулся на берега Дона, уступив долгим уговорам своего старшего брата Сырчана, продолжавшего кочевать с немногочисленными соплеменниками в Донских степях. Отрок вернулся не один, а с сыном своим Кончаком.

Как пишет С.А. Плетнева, «благодаря Кончаку, не погас род старого Шарукана» [508] , который после смерти половецких ханов, его отца Отрока и дяди Сарычана, возглавил их объединения и превратился, таким образом, в одного из крупнейших половецких предводителей конца XII столетия. Ему, видимо, удалось объединить многие разрозненные половецкие роды и племена, кочевавшие по берегам Дона и Северского Донца. В «Слове о полку Игореве», где основным противником князя Игоря является именно хан Кончак, в поэтической форме приводятся сведения о том, что в решающий день битвы, приведшей к разгрому войск Игоря, на стороне Кончака выставили свои отряды половцы, пришедшие «от Дона, и от моря, и от всех стран» [509] . Складывается впечатление, что против Игорева войска ополчилась вся половецкая степь: от Волги до Приднепровья и от русского пограничья на севере до предкавказских степей на юге. Большинство исследователей истории русско-половецких отношений пришли к мнению, что это, конечно, далеко от действительности. Поход Игоря был направлен против донских половцев и поэтому на стороне Кончака выступили, главным образом, те половецкие племена, чьи кочевья попадали непосредственно под угрозу разорения, т.е. объединения, которые кочевали на берегах Северского Донца и Дона.

Ипатьевская летопись приводит имена половецких ханов, принявших участие в битве. Большинство из них является персонифицированными этнонимами и поэтому при упоминании имени хана Токсобы, принявшего участие в сражении, следует иметь в виду, что на стороне донских половцев, возглавляемых Кончаком, в битве приняли участие и половцы-токсобичи, чьи кочевья располагались на среднем течении Северского Донца. Согласно источникам, они входили в Донской союз [510] . Поражение Игоря, несомненно, способствовало возвышению Кончака и росту могущества его объединения, которым он управлял до самой смерти, последовавшей в самом начале XIII в. Наследником Кончака, по всей вероятности, стал его сын Юрий Кончакович, упоминаемый в летописях с 1205 по 1224 гг., который помимо донских половцев имел влияние и на родственные ему племена, кочевавшие в предкавказских степях, и поэтому о нём русские летописи писали, что он «больший всех половец».

Как видим, объединение донских половцев, под контролем которых находились земли от северных отрогов Кавказского хребта до низовьев Дона и во главе которых стояла правящая династия Шаруканидов или «рода дракона, змеи», находившаяся уже под насильственной, переходящей от отца к сыну (Осень — Шарукан — Отрок — Кончак — Юрий) властью (а не по обычаю — от отца дяди к племяннику), начало уже в 1022 г. складываться в раннефеодальное кочевническое государство [511] . Однако этот процесс был прерван нашествием татаро-монголов в первой трети XIII в.

Первое появление татаро-монгольских войск на Кавказе и в северной части Предкавказья довольно подробно освещено исследователями. Для нас представляют интерес события, разыгравшиеся в 1222 г., участниками которых были, с одной стороны, кыпчаки, а с другой — рейдовый корпус монгольских войск под предводительством видного и опытнейшего военачальника Чингисхана — Субэдэй-багатура. На стороне кыпчаков были союзные с ними аланы. Этот союз был настолько силён, что монголы, не сумев первоначально их разбить пошли на хитрость: решив расколоть монолитность кыпчако-аланского войска, послали к кыпчакам своих дипломатов. Главным козырем в их хитроумной политике было утверждение об общем их происхождении, общем генетическом родстве. Вот какими словами монгольские послы внесли раскол среди алан и кыпчаков. «Мы и вы — один народ и из одного племени, аланы же нам чужие; мы заключим с вами договор…» [512] . Как ни удивительно, кыпчаки послушались монголов и покинули своих союзников. Остальное известно. Источники сообщают, что монголы сначала легко справились с аланами [514] , затем набросились на кыпчаков, которые, «чувствуя себя в безопасности в силу заключенного между ними и (татарами) мира, разошлись» [515] . Застигнутые врасплох, кыпчаки бежали без боя и рассеялись по степным просторам. «Большинство их, собравшись, направились к Дербенту Ширвана» [516] , а часть из них бежала на северо-запад, в междуречье Дона и Днепра, т.е. на основные свои земли. Согласно летописям, «Юрий Кончакович… не може стати противу лица их; бегающи ему и мнози избъени быша, до реки Днепра…» [517] .

Но почему тюрки-кыпчаки так легко поверили, что они состоят в родстве с монголами, что они и монголы однокоренное племя? Не выдерживают критики предположения ряда учёных, считающих, что общие традиции кочевого хозяйства монголов и кыпчаков объединяли их в отличие от оседлых аланов. Но вся предшествующая история борьбы монгольских племён за господство в Евразийских степях полна свидетельств того, как они беспощадно истребляли кочевые племена, стоявшие на их пути. Только на территории северопредкавказских степей при столкновении с кыпчаками, являвшимися частью объединения донских половцев, возглавляемых Юрием Кончаковичем, последним представителем династийного рода Шаруканидов или, по нашей концепции, кимаков (уранкаи), монгольские военачальники, возглавляемые Субэдэй-багатуром, вытащили на свет свой козырь.

Аргумент об этногенетических связях, как видим, был ещё ощутим у определённой части кыпчаков, её правящей верхушки, и напоминание об их родственных связях, уводивших в глубь веков, на территорию востока Евразийских степей с татаро-монголами, послужило роковым резонансом на хитроумное предложение Субэдэя. Весьма интересно, что сам Субэдэй-багадур, согласно источникам, являлся выходцем из племени уранкатов — уранхайцев, древние родовые кочевья которых располагались на территории Северо-Восточной Монголии, откуда, согласно Гардизи, в конце I тыс. н.э. произошёл первый исход родственных татарам кимакских племён, ставших в дальнейшем династийным, правящим родом в определённой части кыпчакских племён, например в донском объединении половцев.

Таким образом, декларативная фраза татаро-монгольских дипломатов «Мы и вы — один народ и из одного племени», относящаяся к кыпчакам, не является неожиданной, более того, она вполне оправданна и вытекает из логики развития исторических событий.

B свете вышеприведённого может найти своё объяснение другой факт из этнополитической жизни половецко-кыпчакских племён в период монгольского нашествия, вызывающий у исследователей недоверие к источнику Ибн Халдуна, писавшего, что «племя дурут — из кыпчаков, а племя токсоба — из татар, что перечисленные племена не из одного рода» [518] Это, во-первых, свидетельствует о том, что кыпчакские родоплеменные подразделения далеко не монолитны в своей основе, в нём наряду с тюркоязычными присутствуют и монголоязычные компоненты, а во-вторых, племя токсоба, которое, как известно, кочевало по среднему течению Северского Донца и входило в состав донского объединения половцев, династийным родом которого были Шаруканиды, т.е. змеи, также имели определённое отношение к монголоязычным племенам.

Заканчивая рассуждения о монголоязычной природе происхождения некоторых кимакских племён в отличие от тюркоязычных в своей основе кыпчакских и этнополитических компонентов, остановимся вкратце на последних положениях Б.Е. Кумекова, который в своих тезисах «Этнокультурные контакты кыпчаков и татар» и в нескольких строках научно-аналитического обзора «Арабские и персидские источники по истории кыпчаков VIII–XIV вв.» пришёл практически к аналогичным выводам [519] . К этому его логически подвели «отдельные факты, заключенные в средневековых нарративных памятниках, прямо указывающие на отголоски реалий этнокультурных и этнополитических контактов между кыпчакскими и татарскими племенами» [520] . Хотя дальнейшее утверждение Б.Е. Кумекова о том, что доказательных аргументов по существу этой проблемы не было дано и «не нашло научного объяснения» [521] , что законно вызывает удивление (практически он полностью игнорирует исследования по этой проблеме В.В. Григорьева, И. Маркварта, П. Пелльо и наши работы) [522] , интерес вызывают его положения о причинных рычагах и механизме центральноазиатских связей кыпчаков с монголоязычными племенами [523] .

Б.Е. Кумеков обнаружил у Ибн Халдуна интереснейшую информацию, заключающуюся в том, что «у кыпчаков издревле была тесная связь с народом татар Чингисхана и его домочадцами. По большей части кыпчаки роднились с татарами по женской линии, беря в жёны их дочерей. Поэтому Чингисхан считал кыпчаков однородцами» [525] . Исходя из этого контекста, Б.Е. Кумеков приходит к выводу, что «здесь отмечены уходящие в глубь веков по преимуществу патрилокальные связи кыпчаков с татарами» [526] , т.е. отношения близости между людьми, возникавшие из брачного союза, или так называемый институт «свойства».

Согласно степным кочевническим традициям, отношения свойства как «союз мира и родства» на разных уровнях межплеменных связей имели исключительно важное значение [527] . Они влекли за собой целую систему реальных и нередко тесных связей, проявившихся в общественно-политической поддержке. Часто они использовались в дипломатических и военных делах и, как видим, по событиям 1222 г., такая политика приводила к действенным результатам. Б.Е. Кумеков также считает, что начало брачных связей кыпчаков с татарами, скорее всего, следует датировать VIII в., временем постоянных политических взаимодействий кыпчаков и огузов с племенами монголоязычных центральноазиатских группировок и, хотя в данном случае он прямо не упоминает кимаков, но весь ход событий и наши знания о реальной этнополитической обстановке на востоке Евразийских степей последней четверти I тыс. н.э. логически приводят нас к этому утверждению.

Скорее всего институту свойства, возникшему в отношениях кыпчаков с кимакскими родоплеменными подразделениями в регионе бассейна Иртыша, предшествовали бурные исторические события, разыгравшиеся в недрах Центральной Азии в конце I тыс. н.э. отголоском которых явилась легенда, приведённая Гардизи, об отделении кимаков от татар и внедрении их на берега Иртыша.

Когда же произошло переселение кимаков на Иртыш? Как мы уже отмечали, кимаков в регионе современного Восточного Казахстана знают только арабо-, персоязычные информаторы, писавшие в X–XI вв. Более ранние авторы отмечают их значительно восточнее. Такое различие информаторов не случайно. Вероятно, рубеж VIII–IX вв. был тем периодом, когда произошла инфильтрация определённой части кимакских племён на Иртыш.