Чтение онлайн

Если предыдущий удар пробил барьер, то этот — дошел до сердца. Обжигающая вспышка осознания заставила Даниэля содрогнуться; он медленно сел обратно на стул, держась за край стола, как немощный или слепой.

— Нет, — слетело с его губ, — я бы никогда…

— Так пойди и скажи ей об этом! — приказала Мадам, и голос ее громом пронесся над его поникшей головой. — Черт меня задери, Дани, когда ты наконец повзрослеешь и перестанешь быть эгоистом? Лили отдала бы себя всю за тебя. И чем ты ей отплатишь? Неблагодарностью? Брезгливостью? Отторжением?

— Хватит, — мучительно прошептал он, — перестаньте, это невыносимо.

Мадам оказалась достаточно чуткой, чтобы остановить словесное расчленение несчастного молодого человека: ей достаточно было и того, что она, обличающе возвышаясь над ним, может торжествовать победу в этой беспощадной, но недолгой схватке.

— Иди к ней, — произнесла она более мирным тоном, уже не повелевая, а давая совет. — Успокой ее, черт возьми. Скажи ей, что она… не напрасно отдает то, что готова отдать.

Даниэль медленно кивнул. Сейчас он был похож на человека, испытывающего тяжелое похмелье: обескровленное лицо, померкший взгляд, дерганые, как у марионетки, движения рук. Пожар, что бушевал в нем, поутих, оставив место для некоей усеянной ядовитыми иглами спирали, которая со скрипом разворачивалась в его груди, сминая собою все, что попадалось ей. Он чувствовал, как этот чудовищный механизм распирает его ребра, ворует у него воздух, но ничего не мог с этим поделать — в его душе все смешалось, и даже то, что он почитал для себя вечной опорой, на его глазах рассыпалось в прах.

— Где она? — спросил он словно чужим голосом. Мадам передернула плечами:

— Должно быть, с Сержем. Днем она не должна была выходить.

На плохо слушающихся ногах Даниэль двинулся к двери, но у самого порога в спину ему прилетела еще одна метко брошенная фраза:

— Не стоит так драматизировать, ведь, в конце концов, когда ты крепко встанешь на ноги, никто не помешает тебе вызвать Пассавана на дуэль и пристрелить, как собаку.

Даниэль обернулся. Мадам смотрела на него с совершенно непроницаемым выражением, и он понял, что она не шутит.

— Я не умею стрелять, — сказал он с ироничной усмешкой.

— Ну что ж, — она развела руками, точно показывая, что ее дело малое, — у тебя будет повод научиться.

***

Мадам не обманула — Лили действительно нашлась в малой гостиной в обществе Сержа. Когда Даниэль вошел, она, распевавшаяся на несложном мотиве «Карманьолы», умолкла тут же, будто ее ударили под дых; Серж, который никогда не любил, чтобы его прерывали, обернулся к непрошеному визитеру с явным намерением дать ему резкую отповедь, но Лили опередила его:

— Могу я поговорить с ним надине… пожалуйста?

Если у Сержа и появилась мысль отказать ее просьбе, то ему хватило одного взгляда на Лили, чтобы передумать.

— Ладно, — буркнул он, собирая разложенные ноты. — Как раз хотел заварить кофе…

Проходя мимо Даниэля, он бросил на него укоризненный взгляд; молодому человеку впору было задуматься, почему именно сегодня весь мир решил ополчиться против него, но в тот момент ему было не до того: все его внимание занимала Лили, выглядевшая, как и рассказывала Мадам, подавленной и напуганной. Даниэль сделал несколько шагов ей навстречу, но она осталась на месте; ему не надо было приложить большого труда, чтобы заметить, что она прячет от него взгляд.

— Лили, — позвал он, чувствуя, что в нем самом что-то оглушительно скрежещет, оставляя на сердце глубокие уродливые порезы. — Лили, посмотри на меня.

Она подняла глаза, пусть это и стоило ей немаленького усилия.

— Мадам вам рассказала.

— Да, — согласился Даниэль, подходя к Лили совсем близко, но отчего-то не решаясь дотронуться, точно они вернулись в то время, когда он изображал ее Саломеей, и она, несмотря на свою кажущуюся близость, казалась ему бесконечно далекой и недоступной. — Да, я только что от нее.

— Тогда вы знаете, — Лили сделала попытку снова опустить голову, но Даниэль удержал ее, бережно взяв за подбородок. В его руках она все еще была удивительно послушной, точно мягкая глина, готовая принять любую форму под умелыми пальцами гончара, и Даниэль успел подумать с мстительным злорадством, что такой Лили не будет больше ни с кем другим.

— Я не хочу, чтобы ты думала, будто я на тебя сердит, — произнес он, пытаясь вытолкнуть из себя улыбку, но терпя в этом полную неудачу. — Просто… ты…

Он осекся, не зная, что еще можно сказать. «Хочешь ли ты этого?». В ответе он не сомневался — и почему-то боялся его услышать. «Я тебя люблю»? Даниэль не мог представить ситуации, в которой эти слова прозвучали бы более выспренно и фальшиво. «Я с тобой»? Но даже само намерение высказать вслух столь отвратительную ложь разлилось горечью на языке — а открыто лгать Даниэль пока что не умел.

Лили по-своему нарушила овладевшее ими замешательство — потянулась поцеловать его, и в этом ее поцелуе ему почудилась и боль, и мольба, и какое-то невысказанное, но нерушимое обещание.

— Я справлюсь, — проговорила она, отстранившись, и Даниэль позволил ей ускользнуть из его объятия. — Граф — не плохой человек, и он нужен нам. Он вам нужен.

Она говорила осмысленные, резонные вещи, которые Даниэль мог понять, но не принять. Сердце его бешено пыталось разорвать оковы, которые Даниэль набросил на него, но попытки эти были тщетны: каждый раз, чуя близкую опасность, Даниэль повторял в голове все, что услышал сегодня от Мадам, и его это несколько успокаивало.

— Вы только меня дождитесь, — попросила Лили, изображая беспечную улыбку, и Даниэль ощутил, что так больше не может. Пробормотав что-то вроде «непременно», он поцеловал ей руку и поспешно ушел, молясь про себя, чтобы никто не заметил, что он готов разрыдаться.

***

Пассаван написал в своем письме, что ждет Лили к половине седьмого, и ровно в четыре она, полуодетая, села на низкую табуретку перед будуарным столиком, достала из ящиков целый ворох коробок с пудрой, румянами и помадой. Искусством красить лицо она, благодаря урокам Мадам, успела овладеть в совершенстве — все ее движения были выучены и отточены, как у умелого ремесленника, мастера своего дела. Она ни на секунду не позволила своей руке дрогнуть, даже когда попыталась улыбнуться (чтобы определить, куда лягут румяна) и поняла, что не улыбку видит в зеркале, а вымученный, страдальческий оскал.