Чтение онлайн

— Так намного лучше, — произнес он, отступая и стараясь изобразить улыбку. — Выглядишь прекрасно.

Полина посмотрела на него, и мелькнуло в ее глазах мимолетное, но устрашающее нечто, отчего Даниэля пробрало холодом до самых костей.

— Вы очень добры, — произнесла она с неторопливым кивком, и он с плохо скрываемым облегчением вернулся за холст.

***

Работу он закончил быстрее, чем рассчитывал (и на то у него были весьма веские основания) и, пожелав Полине скорейшего полного выздоровления, направился к Мадам. В записке, которую он получил утром, было сказано, что она хотела бы с ним поговорить, да и он сам, оправившись от первого потрясения, чувствовал, что отчаянно нуждается в этом разговоре.

Мадам, как и всегда, встретила его предложением выпить коньяку, и на сей раз он не стал отказываться — наполнил фужер и, сжимая его в руках до того, что пальцы едва не начало сводить судорогой, опустился за стол напротив своей собеседницы.

— С Полиной все удачно? — осведомилась Мадам, раскуривая трубку; Даниэль помялся немного, не зная, как точнее описать то, что увидел.

— Я внес все необходимые исправления, — наконец сказал он, решив, что лучше всего будет начать именно так. Мадам спокойно кивнула:

— Это хорошо. Думаю, уже завтра мы отдадим оригинал в типографию.

Весь ее вид говорил о том, что на этом тему она почитает закрытой, но Даниэль, сделав большой глоток из фужера, все же решился сказать ей:

— Я видел следы.

Недолго стояла вязкая тишина. Мадам нисколько не изменилась в лице.

— Какие еще следы?

— У Полины, — заговорил Даниэль сбивчиво, тщетно стараясь замедлить собственные мысли, ибо результаты тех умозаключений, что созревали в его голове, сочились в его сердце ледяным ужасом, — на ее теле. Они похожи на…

Он замялся, не в силах сказать; тогда заговорила Мадам, усмехаясь:

— На что они похожи? На следы от припарок, которые ей делали, чтобы простуда не пошла в легкие? Я краем глаза видела это… если честно, похоже было на сцену из времен инквизиции. После такого будешь ходить полумертвым. Но могло быть и хуже, от легочной болезни мрут как мухи, особенно в последние годы.

Страх отступил, точно его и не было. Ощущая, как разжимается сомкнувшийся вокруг сердца обруч, Даниэль едва не засмеялся от окатившего его облегчения:

— Так вот в чем дело…

— А ты что подумал? — поинтересовалась Мадам и добавила, когда он, теперь уже испытывая стыд от своих подозрений, опустил глаза. — Впрочем, можешь не отвечать. В твоем возрасте все не в меру впечатлительны. А вот с рассудительностью, наоборот, беда…

Она издала ядовитый смешок, но тут же посерьезнела, вернула своему голосу обычный деловой тон:

— Ты слышал о театре Зидлера***?

Даниэль резко поднял голову.

— Надо быть глухим, чтобы о нем не слышать, — проговорил он с легкой обидой на то, что Мадам столь дурного мнения о его кругозоре. — Известнейший театр Монмартра. А, может, и всего Парижа…

— Все так, — подтвердила Мадам, со звучным причмокиванием выдыхая очередную порцию дыма. — Редко кто, не входящий в труппу Зидлера, удостаивался чести выступать там. Из моих девочек — разве что Жюли… — она поморщилась, одолеваемая неприятными воспоминаниями. — Ей хорошо заплатили, но все знали, что в этом случае гонорар — не главное. В тот год Зидлер заказал у Баха золотую диадему, которую намеревался вручить звезде своего спектакля. Прекраснейшее из всех украшений, говорю тебе как тот, кто видел его воочию. Бах превзошел сам себя в тот раз, это точно…

Даниэль слушал, затаив дыхание. Он уже знал эту историю из обрывков разговоров обитательниц заведения, из туманных намеков и замечаний Лили, из слухов, которыми полнился Монмартр, но впервые вся картина случившегося разворачивалась перед ним целиком.

— Диадема была предназначена для Жюли, все знали это, — проговорила Мадам с ожесточением, — но для нее оказалось не по силам просто протянуть руку и взять. В тот день, когда все должно было решиться, она выступила из рук вон плохо. Не знаю, какого черта с ней произошло, но, думается мне, с того самого вечера она и начала пить, как сам дьявол. Диадему Баха вырвали у нее из рук и вручили Несравненной Адель, которая была до того рада этому, что бросила сцену. Ни себе, ни другим…

Исполненная досады и горечи, она примолкла. Молчал и Даниэль, чувствуя, что слова сочувствия сейчас звучали бы наигранно и фальшиво.

— Долгое время нас не звали к Зидлеру, — наконец произнесла Мадам более спокойно, справляясь со своей злостью. — Но Пассаван замолвил за нас словечко, а Зидлер знает, к кому стоит прислушиваться. После прослушиваний он предложил нам два контракта — один, конечно, для Эжени, которая сыграет главную роль. А вот на второй, я думаю, тебе будет интересно взглянуть.

Даниэль не сразу понял, что особенного в листе, который Мадам выложила на стол перед ним — кроме, конечно, стоящей внизу размашистой зидлеровской подписи, которая внушала уважение одним своим видом. Сумма гонорара была небольшая, сказать даже больше — смехотворная; Даниэль, достаточно повидавший в богемных кругах, научился уже более или менее разбираться в этом. Но дело было, разумеется, вовсе не в деньгах — а в том, что в той строке, где должно было находиться имя предполагаемой исполнительницы, на листе было пустое место.

— Вы хотите сказать… — несмело начал Даниэль, кое-что осознавая.

— Именно, — заявила Мадам, улыбаясь с некоторой нервозностью. — Имя буду вписывать я, исходя из собственных предпочтений. Конечно, по всей логике вещей это должна быть Полина, но…

— Но? — уточнил Даниэль, осененный осознанием того, к чему клонит его собеседница, но пока опасавшийся принять на веру свои измышления. Да и Мадам, казалось, колебалась, что для нее было в высшей степени необычно. Поднявшись из-за стола, она прошлась взад-вперед вдоль камина, не обращая даже внимания на то, что трубка ее почти потухла.

— Ты же видел, в каком она состоянии, — проговорила она. — Она всегда была очень способной и очень болезненной… до поры до времени я могла ей это прощать, но Зидлер не простит. После того, что тогда устроила Жюли, он не потерпит даже самой маленькой ошибки.

Даниэль молчал. Ему казалось, что скажи он одно лишнее слово — и ему на голову рухнет все мироздание.

— Конечно, — продолжала вслух рассуждать Мадам, — Лили очень юна, это ее дебютный сезон. Я думала, она блеснет в следующем или даже через год… но наша жизнь так коротка и неопределенна, что мы не можем разбрасываться представившимися возможностями. Как ты думаешь, — внезапно она обернулась к Даниэлю, вперила в него пронизывающий взгляд, и он вздрогнул, ощутив себя бабочкой, которую насадили на иглу, — на нее можно положиться?