Чтение онлайн

При звуке имени художника Лили вздрогнула и вскинула голову. Щеки ее вспыхнули огнем, метнулось пламя и в глазах; одного взгляда на нее было достаточно, чтобы понять, что ее гложет, и Мадам укоризненно поцокала языком.

— Ну конечно, — проговорила она с таким видом, будто только что нашла подтверждение давно одолевавшему ее подозрению. — Конечно, без этого не могло обойтись. Ты переживаешь из-за него, цветочек? Что он на тебя разозлится? Начнет избегать? Или, что тоже случается, может тебя разлюбить?

Лили как будто облили водой из выставленного на мороз ведра; всей ее мрачной, горделивой решимости как не бывало, и на ее лице вместе с пятнами бледности начал проступать искренний, ничем не прикрытый ужас.

— Да, да, я тебя понимаю, — задумываясь о чем-то, Мадам поднялась со своего места, сделала несколько шагов из стороны в сторону, а Лили следила за ней взглядом, каким капитан тонущего корабля следит за дрожащим на горизонте огоньком маяка. — Мужчины — чудовищные собственники, цветочек. Насколько меньше зла было бы в мире, умей они смирять свое вечное «Я! Мне! Мое!». Но с этим ничего не поделаешь, это часть их природы… с которой мы, женщины, можем только смириться.

— Что же будет?.. — спросила Лили севшим, почти что осипшим голосом. Губы ее сотряслись, и видно было, что сотрясается что-то в ней самой, подхлестываемое горечью и страхом потери. Ее облик сейчас тронул бы, должно быть, даже статуи в парке Марли; что уж там, каждая из горгулий Нотр-Дам, завидев ее сейчас, могла бы, раскинув тяжелые каменные крылья, устремиться ей на помощь. Но никто не видел ее, кроме Мадам, которая, приблизившись к ней, одновременно мягко и повелительно сжала ее ладони в своих.

— Я поговорю с ним, — сказала она, понижая голос и посылая Лили улыбку сострадательную и ободряющую. — Постараюсь убедить его в том, что ему не на что держать обиду.

— Вы… — не ожидавшая от Мадам шага навстречу, Лили не знала, что ей сказать, но для ее собеседницы не требовалось лишних слов.

— Обещаю, — сказала она со всей искренностью, крепче сжимая руки Лили, — я сделаю все возможное.

— Спасибо, — проговорила Лили дрогнувшим голосом, сталкиваясь с нею взглядом. Она еще помнила смутно, что шла сюда с чем-то другим, не имеющим ничего общего с тем, о чем шла речь сейчас, но слова Мадам о Даниэле огорошили ее подобно внезапному тупому удару, не оставили в ее сознании ничего, кроме жестокого, разящего «разлюбить», и от этого Лили чувствовала себя как человек, упавший с большой высоты — и неожиданно сумевший зацепиться за подвернувшуюся внезапную опору.

— Скажи Дезире, чтобы пригласила его ко мне тут же, как он придет, — наказала Мадам, отпустив ее и отойдя; Лили, прежде чем покинуть комнату, еще недолго украдкой разглядывала свои пальцы, будто прикосновение женщины должно было оставить на них какой-то видимый, неизгладимый след.

***

Выслушав от Мадам суть дела, Даниэль впал в ярость столь чистую и беспримесную, кою он сам не мог от себя ожидать. Возможно, похожее чувство овладело когда-то санкюлотами, услышившими призыв «К оружию!»** — это был бунт, неистовый, ожесточенный, но, как показало ближайшее будущее, лишенный всякого смысла.

— Не может быть и речи! — воскликнул он, подскакивая со стула (его Мадам приняла в столовой, куда обычно приглашала своих гостей) и ударяя обеими ладонями по столешнице; та сотряслась, готовая расколоться, и осталась цела как будто чудом. — Вы мне лгали!

— В чем же? — спросила Мадам с невозмутимым спокойствием; сейчас они с Даниэлем представляли собой полные противоположности: он — пышущий злостью, с искаженным устрашающей гримасой лицом, и она — по-прежнему бесстрастная, закованная в невидимый ледяной панцирь.

— Вы обещали… — Даниэль задохнулся, поперхнувшись собственными словами, и ему пришлось взять паузу, чтобы прочистить горло. — Вы обещали, что ничего дурного с ней не случится.

— С ней не случится ничего дурного, — произнесла Мадам тоном учителя, объясняющего элементарные вещи невежественному, ленивому ученику. — Думаешь, я не знаю Пассавана? Он мот и кутила, но еще ни одна женщина не уходила от него недовольной.

— Ни одна… — эхом повторил Даниэль и ненадолго замолк, силясь собраться с мыслями. — Нет, нет, нет. Это невозможно.

Мадам тоже поднялась — резко, порывисто, явно недовольная тем, что ей не удалось сходу преодолеть неожиданно возникшее перед нею препятствие.

— Не будь мальчишкой, Дани. Пассаван нужен нам. И ей, и мне, и тебе. Он же согласился инвестировать в твою выставку, разве нет? Добыл для нас контракты у Зидлера. Он старается для нас! Было бы по крайней мере нечестно оставлять его труд без награды.

На словах о выставке по лицу Даниэля пробежал лихорадочный румянец, но если решительность молодого человека от этого и убавилась, то лишь на самую незначительную часть.

— Лили — не товар, — сказал он тихо и свирепо. — Не товар, чтобы ею расплачиваться.

— Ее время — товар, — отрезала Мадам. — Как и твои картины. Ты продаешь свои умения точно так же, как и она. Но себе ты это можешь позволить, а ей почему-то нет. Слышу ли я это от человека, прилюдно высмеявшего Эли за его «исключительные права» на Эжени?

— Это другое, — сказал Даниэль еще тише, но все же продолжая упорствовать. — Совсем другое.

— Нет, и ты это знаешь, — проговорила Мадам, закатив глаза. — Ради чего тогда было это все? Ради чего я тратила свое время на ее обучение, если ты хочешь обесценить разом все усилия — и мои, и ее? Сделать все, через что ей уже пришлось пройти, напрасным?

Он уже не отвечал ей — молчал, тяжело дыша, и смотрел на нее из-под сошедшихся на переносице бровей, но не находил подходящих слов для того, чтобы парировать удары, безошибочно бьющие в самое больное и сокровенное:

— Своим идиотским поведением ты лишишь будущего и себя, и ее. Бог ты мой, она понимает все куда лучше, даром что младше тебя на десяток лет! Она, в отличие от тебя, может взвесить все возможные последствия своих решений, а не принимает их наобум. Она знает, на что идет, и готова на это пойти. А останавливает ее лишь одно — страх перед тобой.

Даниэль замер, как пораженный внезапным параличом. Все, что было в нем, продолжало инстинктивно сопротивляться услышанному, но последние слова Мадам оказались способны пробить любую, даже самую прочную защиту. Чего-то подобного Даниэль не мог представить даже в кошмарном сне; разом растерявший свою безнадежную храбрость, он уставился на Мадам, растерянный, беспомощный.

— Передо мной?..

— Да, именно, — проговорила Мадам с потаенным облегчением. — Она была здесь сегодня, ты разве не знаешь? Она безумно боится, что ты обозлишься на нее из-за этой истории. И теперь я вижу, что боится она не напрасно.