Чтение онлайн

Мое откровение - страшное, но красивое и воодушевляющее - представляло собой фантазию, которая с легкостью может завлечь мальчишку моего возраста. Не более того.

Матиас ждал ответа, и по мере того, как толпа опускала его на землю, мне становилось безумно жалко его. Он-то, как я считал тогда, во все поверил.

– Это не откровение, Матиас!
– проорал я, стараясь перекричать торжествующий народ.
– Нас обоих обманули! Это наваждение от дьявола!

– Нет, не может быть!
– не согласился монах.
– Доверься мне. Просыпайся и идем со мной! На север!

– Нет, - покачал головой я, и сон сразу рассыпался.

Я проснулся, соскочил с кровати и побежал, чтобы увидеться с Матиасом и поделиться с ним своей догадкой. Однако в спальне его не оказалось, да и конюшня пустовала. Монах вместе с крестьянами покинул Бреверн навсегда.

– Видимо, Матиас присутствовал внутри моего видения, услышал сделанный мной выбор, и чего-то другого ему уже не требовалось, - сказал Михаэль, подводя свою историю к завершению.
– Ранним утром он уведомил семью Краузе, что покидает их, поблагодарил и в расстроенных чувствах отбыл. Спустя два-три дня в лесу у водопада кто-то нашел крестьянскую телегу с отвалившимся колесом, правым передним. Рядом лежали два трупа - те самые крестьяне, спутники францисканца. Самого Матиаса нигде не оказалось. С чего-то было решено, что ему удалось скрыться от напавших разбойников. Тогда многие очевидцы утверждали, что крестьяне выглядели весьма странно, будто пролежали после смерти не пару дней, а неделю, а то и больше. Пытаясь переложить тела, мужчины, нашедшие крестьян, неосторожно оторвали от трупов их сильно разложившиеся конечности. Пришлось похоронить покойников там, где их и обнаружили.

По достижении мною шестнадцати лет, опекуны стали сменяться один за другим, я постоянно переезжал, путешествуя по всему северу Империи, пока в двадцать лет не получил обещанную мне сумму целиком и не осел в мекленбургских землях.

Я часто вспоминаю визит францисканца, спрашиваю себя, как сложилась бы моя жизнь...

– Вы бы погибли сами и обрекли на гибель тысячи доверчивых людей, раскололи бы всю Империю и ввергли ее в войны с внешними врагами, - ответил Малах Га-Мавет.
– Дьявол, приходивший к вам под видом монаха Матиаса, известен с очень давних пор. К примеру, в начале тринадцатого века во французском местечке Клуа простолюдин по имени Стефан организовал Крестовый поход, вошедший в историю как Крестовый поход детей. Без малого пять тысяч человек со всей Европы, среди которых подавляющее большинство составляли подростки, отправились к Гробу Господню в Иерусалим, а очутились на невольничьих рынках. Все потому, что настоящий пастух Стефан утонул в пруду, а его телом завладел дьявол. Это именно дьявол, известный вам под человеческим именем Матиас, подвигнул тысячи детишек бросить дома и пойти навстречу смерти.

– Меня иногда посещали мысли, близкие к вашему утверждению, - задумчиво проговорил Михаэль.
– Однако я всегда приходил к выводу, что Матиас был всего лишь обманутым человеком, поддавшимся искушению дьявола.

– Почему?
– удивился ангел смерти.
– Вы не верите моим словам?

Вмешался Пауль Рейхенштейн, который участливо закивал:

– Мне тоже кажется очевидным, что Матиас был человеком, не чернокнижником и вовсе не дьяволом.

– Что за глупость?
– всплеснул руками Малах Га-Мавет.
– С чего вам вообще может так казаться?

– Дьявол не способен молиться, - с жаром стал объяснять церковный нотариус, - не способен упоминать священного имени Господа. Не в состоянии он осенять себя крестным знамением и носить одеяния францисканца. А исходя из рассказа Михаэля, Матиас исполнил все это.

– Да, - согласился Михаэль.
– Нас так учили.

– Ну, я же сказал: глупость. Одной из причин многих людских ошибок является то, что вы все пытаетесь измерить понятными вам мерками. Этаким портняжным метром с давних времен вы измеряете явления, в принципе не поддающиеся вашему пониманию. Вы говорите, что созданы по образу и подобию Его, вкладывая в эти слова собственный смысл, греющий ваши полные сомнений души. Ведь говоря так, вы на самом-то деле провозглашаете, что имеете мало общего с окружающим миром, например, с тем деревом или той собакой, потому что вы - образ Всевышнего. Это свойство человеческой натуры: пытаться возвыситься хоть в чем-то, выделиться из животного мира. Вы не допускаете мысли, что вездесущее и всемогущее существо вообще может не ограничиваться какой-то формой. У Бога по большому счету нет нужды в каком-либо образе вообще. Он - ослепительный столб света и одновременно три странника, пришедшие к Аврааму. Он - невидимка, боровшийся с Иаковом, и одновременно он же - Спаситель, родившийся среди людей. Его образ и форма связаны только с особенностями людского восприятия.

Вам хочется верить и надеяться, что в руках людей есть некие символы, имеющие вполне материальное воплощение, способные дать защиту от дьявола. Вы вкладываете сокровенный смысл в элементарное, не делая это элементарное сколь-либо значимым оружием против сил тьмы. Дьявол, говорите вы, не может молиться и упоминать имени Господа. Почему? Молитвы придуманы людьми для людей, а истинное имя Бога скрыто даже от ангелов, если вообще допускать, что у всемогущего первоначала Вселенной есть имя. И молитвы, и имена, которыми вы называете Всевышнего, - не более чем людские символы. И крестное знамение, и крест с одеяниями священников и монахов - людские символы, которые сами по себе не устрашат даже самого слабого из демонов.

Однако люди все-таки не беззащитны. Ваше единственное оружие против дьявола - это исключительно ваша вера в свет и добро, ваше внутреннее убеждение, что с божьей помощью вы можете совладать с кознями абсолютного зла.

Глава сорок третья

– Своей встречи с дьяволом я не помнил до того момента, пока ангел смерти не сказал, что каждый из нас помнить об этом должен, - признался Хорст Келлер и, несколько смущенно улыбнувшись, добавил: - Сказать по чести, я был бы рад никогда не вспоминать о том столкновении, и прямо-таки счастлив, что в свое время все позабыл. Воспоминания такого рода и зацикливание на них ни к чему хорошему не приводят. В лучшем случае меня бы пугали чужаки и мельницы.

– А в худшем?
– вкрадчиво уточнил Виллем-писарь, когда Хорст смолк, не продолжив своей мысли.

Мельник помрачнел, помедлил, и все-таки ответил:

– В худшем я бы тронулся рассудком и рано или поздно свел счеты со столь пугающей жизнью.

– Вы все-таки решились поведать нам историю о Бруно Остерманне?
– спросил Малах Га-Мавет.
– Отлично.

Хорст сразу приступил к своему рассказу, проигнорировав ангела смерти:

– Я родился и долгое время прожил с семьей в Дорвине, что лежит на западе Мекленбургского княжества. Там мой отец владел ветряной мельницей, обслуживавшей не один лишь Дорвин, а всю большую округу. Мне едва исполнилось двенадцать, когда отца задавила лошадь, и мы с матерью потеряли кормильца. Сперва мельницу взял в управление один из старых помощников отца, но он оказался нечист на руку: все время плакался, что работает себе в убыток, задерживал плату за пользование мельницей или вовсе не платил. Под конец года он потребовал, чтобы мы возместили ему якобы произведенную замену жерновов и ремонт коробов под зерно. Терпение матери закончилось, и помощнику отказали в управлении мельницей. Разразившийся спор тогда едва не довел нас до суда, но тут появился Бруно Остерманн - переселенец откуда-то с востока. Он уладил конфликт и за баснословную сумму купил у матери мельницу целиком и без остатка. Свой щедрый жест он объяснил вполне логичными мотивами: желанием побыстрее и полегче сойтись с местными жителями, а кому это проще сделать, если не мельнику, снабжающему людей мукой.

Неподалеку от мельницы он возвел для себя отличный дом с рядом надворных построек, причем строительство заняло недели полторы-две, что восхитило жителей Дорвина. Я же только сейчас осознал, что тогда следовало не изумляться, а задуматься об истинной сущности того, кто способен построить дом за столь короткий срок.

У Остерманна было двое своих работников, прибывших в Дорвин вместе с ним, поэтому нанимать кого-то в помощь он не стал. По старой памяти я частенько бывал на мельнице, и Остерманн приветливо меня встречал, показывал свои владения, хвалился действительно новыми жерновами и ларями для хранения зерна и муки. Мы всякий раз мило беседовали, он забавно шутил и иногда учил меня премудростям искусства мельника.

Когда мы затрудняемся с определением характера человека, не считая его образцом для подражания, но и не смея назвать плохим, то говорим, что данный человек своеобразен. Так может быть охарактеризован и мой отец. Не плохой, по своей сути, а своеобразный: он любил меня всем сердцем, но был довольно жестким, скупым на похвалу. Еще он считал меня слишком тяжелым в обучении. Этим всем отец разительно отличался от господина Остерманна и нисколько не удивительно, что, поссорившись однажды с матерью, я убежал на мельницу, где ожидал обязательно встретить понимание, сочувствие и поддержку.

Причина конфликта с мамой была такой мелкой и дурацкой, что мне стыдно говорить вам о ней. Добираясь к Бруно Остерманну, я успел как следует остыть и непременно повернул бы обратно к дому, если бы не заметил, что на мельнице кто-то есть. Это не могло не привлечь моего внимания, не могло не озадачить, ведь уже был настолько поздний вечер, что я опасался разбудить господина Остерманна.

Совершенно не таясь, я вошел внутрь готовый поклониться и поздороваться с хозяином, однако меня никто не ждал и моего присутствия не обнаруживал. Я же напротив видел все, что творилось в главном помещении мельницы. Работники Остерманна, слегка покачиваясь и тупо глядя себе под ноги, стояли у жерновов, изредка оживали, чтобы смести в горку золотые монеты, выпадавшие из-под вращавшихся камней. Увиденное заставило меня спрятаться.