Бубенцами зазвеневВ пляске ломких стройных линий,Подходи ты к той из дев,Что красивей королев,Чей безудержен напев —К черно-красной Коломбине.Ах, звени, звени, звени,Брось, Пьеро, напев дурацкий.Пусть пылают наши дни,Пусть горят кругом огни,А потом хоть скрежет адский.<1907>
«Надень свой белый балахон…»
Надень свой белый балахон(О, как мила мне хрупкость линий!)И в нем, мечтательно склонен,Явись печальной Коломбине.Чуть вздрогнет зов небесных арф,Чуть кудри вешний ветер тронет,Моя рука, упав, уронитМой черный, мой атласный шарф.Забыв пылающие дниС их огненной и грешной страстью,Пьеро, вернись, Пьеро, верниМеня вздыхающему счастью.<1907>
«Мария! завтра я у Ваших ног…»
Мария! завтра я у Ваших ног!Сегодня нужно мне еще так многоИ посмотреть и сделать. Я не виделМой город с той поры, как гневный герцогМне указал дорогу из дворцаИ города. Теперь изгнанья срокПрошел. Вновь герцог возвратил мне милость.И я уже не беглецом опальнымВойду в Ваш дом, а гордым кавалером,Чей род до дней Юпитера восходит,За Альпами гремит чье гордо имя.Теперь же я пойду бродить, бродить,Впивать без цели этот пыльный воздух,И слушать брань людей и крик животных,И видеть, как последние лучиВсе золотят: и кисти винограда,И красный, в ветре бьющийся платок,У женщин лица, уши у ослов.О солнце, ты бесстыдно обнажаешьТо, что хотела бы укрыть старуха.О солнце, ты скрываешь под загаромТо, что хотела б показать красотка.О солнце, солнце, как понять тебя!Но… завтра я у Ваших ног, Мария.И Ваши солнца черные пусть мечутВ меня свои — пусть гневные — лучи.
«Ты для меня уста свои сомкнула…»
Ты для меня уста свои сомкнулаИ не дала прощального лобзанья.Презрительно звучал твой гордый смех.Ну что же, в плащ дырявый запахнувшись,Уйду во тьму. И Ваше имяЯ вверю ей, слепой, но не безгласной,И эхо мне ответит. И совенокПронзительный свой крик сольет с моим,Запутавшись в шершавых космах ели.Когда ж луна проклятая свой ликПокажет мне из-за верхушек леса,Она увидит: я ее бледнее.Зайдет за облако. И вновь оттудаБагровой явится. А Вы, Мария,Прощайте.
И не печальны и не сч астливыИдут стопой тяжелой дни.Зачем так рано все погасли вы,Мои вечерние огни?И в темной комнате заброшенной,Прижав горячий лоб к стеклу,Смотрю в лицо я тьме непрошеной,Напрасно вглядываюсь в мглу.Неясных образов мерцание,Ночные смутны голоса.И тщетны, тщетны ожидания,Что запылают небеса,Что звон церквей печально-сладостныйРазрежет мути пелену,Что, успокоенный и радостный,Я этот вечер помяну.
29
«И не печальны и не счастливы…» — ТБ.
Зачем так рано все погасли вы, // Мои вечерние огни? — отсылка к названию, которое А. А. Фет дал целой серии выпусков стихов (1883–1891) — «Вечерние огни». Первый сборник с таким названием появился после двадцатилетнего молчания поэта, когда Фету было 63 года.
И тщетны, тщетны ожидания, // Что запылают небеса… — Ср. со стихотворением Ходасевича «Все жду: кого-нибудь задавит // Взбесившийся автомобиль… И с этого пойдет, начнется: // Раскачка, выворот, беда…» (1921).
«Осенний ветер, ликуя, мчится…»
Осенний ветер, ликуя, мчится,Взметает прах.Как сиротливо ночная птицаКричит в кустах!И лес осенний зловеще-пышенИ странно пуст.Лишь всплеск в болоте порою слышенДа сучьев хруст.Да молкнет в ветках, чуть долетая,Собачий лай.На бледном небе вуаль сквознаяВороньих стай.
Прощание («Вы были смущены при нашей первой встрече…») [30]
Вы были смущены при нашей первой встрече.(О, бледность явная под маскою румян!)И как изнемогал Ваш легкий стройный стан,Когда Вы, томная, внимали пылкой речи.Смущение и страх — всегда любви предтечи.Блаженства краткий сон! Ты мной недаром ждан.И пусть рассеялся ласкающий обман,И счастье, нас на миг связавшее, — далече.Я знал давно, меня Ваш холод не минует.Ваш гордый взор мне путь отселе указует,Но я, я не смущен — бродяга и поэт.Со мной мой вольный смех, беспечная отвага,Дырявый старый плащ, не ржавящая шпагаИ женских ключ сердец — сверкающий сонет.
30
Прощание. — ТБ. БС. Сонет с таким же названием написан Ходасевичем в августе 1908 г.
«Я не прерву вечернего молчанья…»
Я не прерву вечернего молчанья,Я не скажу, как нежно Вас люблю я,И ваших рук я не коснусь, целуя.Уйду, сказав глухое «до свиданья».Останетесь одна в гостиной темной,Пред зеркалом заломите Вы руки.Иль, может быть, вздохнете Вы от скуки:О, длинный вечер, тягостный и томный!Пойду один, под гул ночных ударов,Аллеей узкой вдоль оград чугунных.Трещат чуть слышно фонари бульваров,Друзья ночей, моих ночей безлунных.Как близко мне. Шаги я замедляю,Иду сквозь шелест по пустой аллее.И путь ночной отрадней и длиннее,Как светлый путь к предсказанному раю.Пойду назад! О, нет конца томленью!Я под окном гостиной Вашей темной.И жду впотьмах, задумчивый и томный,Скользнете ли в окне бесшумной тенью.
«Белее зори, воздух реже…»
Белее зори, воздух реже,Красней и золотей листва.Сквозь почерневших веток — реже —Светлей и легче синева.Проходишь ты дорожкой узкой,И взор рассеянный склоненНа пруд подернутый и тусклый,Как зеркала былых времен.Но в равнодушие не веряИ легкой грусти не ценя,Я знаю, если есть потеря, —Не для тебя, а для меня.Любовь текла легко и стройно,Как воды светлые реки.И как любила ты спокойно,Так и разлюбишь без тоски.Но путь к мучительному раюЯ знал один, не разделив.Так и теперь один я знаюМучительный утраты миг.
«На талый снег легли косые тени…»
На талый снег легли косые тени.Как маска скорби, бледное лицо.Моих слепых мятущихся томленийМеня объяло тесное кольцо.О, бледный сон! о, призрак небылого!Над вольным духом властен ты опять.Я до утра томиться буду снова.И в ясный день тебя не отогнать.Так. Снова дни безвольного томленья,Прозрение проснувшейся души.Разбей скрижаль былого откровеньяИ заповедь иную напиши.Былая сладость снов твоих небесныхКак лжива и притворна. Прочь ее!Что радости твоих страданий крестных,Когда влечет, зовет небытие!
«На побледневшей тихой тверди…»
На побледневшей тихой твердиПоследних звезд огонь потух.На старой огородной жердиВертится жестяной петух.Пяток березок невысокихДа тощий кустик бузины.Моих томлений одинокихДни безвозвратно сочтены.Я знал давно в моих скитаньях,Что где-то есть родной уют,Где, позабыв о злых желаньях,В тиши безгорестно живут.Но я не знал, что путь так краток,Что только шаг — и ты забыл,Кому души своей остатокТы безраздельно посвятил.