Чтение онлайн

***

Зрители разделились в первые же минуты.

Одни отошли к столику с закусками, манерно обязав бармена налить себе по бокалу, и вздыхали, что нынешний перформанс обмельчал. То ли дело Неаполь семидесятых, когда можно было принести в галерею заряженный пистолет, застрелить человека «токмо из любви к искусству», и не спросят с тебя ни имён, ни фамилий. А сейчас — полиция, камеры, лицензии на хранение оружия. Даже простая мысль о применении огнестрела могла повлечь уголовную ответственность. Увы и ах.

Другие рассредоточились по помещению, заняв позицию наблюдателей. Либо делали вид, что происходящее их не касается, либо напротив предвкушали насыщенное зрелище.

Некоторые далеко не отходили. Один из них хвастался на весь зал, что лично побывал на перформансе Абрамович в Нью-Йорке — «Да-да, том самом, с ледяным крестом, где она вырезает на животе пентаграмму». Он наклонился поближе, чтобы разглядеть, остались ли у женщины шрамы. Затем, когда время пошло, обмакнул в алую краску ближайшую кисть и, бесстрашно приблизившись к Марине, нарисовал вокруг пупка пятиконечную звезду.

— В память о вашем выдающемся таланте, — галантно прошептал на ухо.

Вслед за ним подошли и другие. Вечер только начался, алкоголь ещё не подействовал в полной мере, а перед ними была как-никак всемирно известная личность, отчего публика, хоть и не робкого десятка, тушевалась.

Некто угостил женщину виноградом, другой попросил автограф, и ему пришлось напомнить правила перформанса. Двое встали по обеим сторонам стола, переглянулись, приподняли его вместе с экспонатом, развернули на сто восемьдесят градусов и отпустили. На большее им фантазии не хватило.

На исходе десятой минуты её пощекотали пером, сдули с груди лепестки (старательно сделав вид, что случайно), связали ей ноги жгутом.

К рисователю пентаграмм неслышно приблизилась мадемуазель в чёрном и отозвала его к задним дверцам фургона, где был оборудован гардероб.

Сам фургон уже стал объектом пересудов и всевозможных гипотез. Кто-то увидел в нём отсылку к Италии прошлого века и, как следствие, оригинальному «Ритму ноль»; другие рассматривали его как символ: «Машина — это такое же тело, и дизайнеры лепят его всякий раз по-новому». Господин в чёрно-белых штиблетах язвительно предположил, что жена одного из владельцев клуба потребовала выкинуть эту рухлядь из гаража, вот он и приволок её сюда, чтобы люди гадали, что это значит. Пожилая синьора с явно выраженными итальянскими корнями (уж ей не удалось бы скрыться ни за одной маской в мире) пригладила кружевные складки домино и томно заметила, что молодёжь ничего не понимает: искусство — это открытая рана, которая обрела собственный голос.

Молодёжь действительно не поняла столь тонкую мысль.

Толпа поприветствовала новый экспонат в сатиновых трусах, и те, кто видел, как он рисовал на животе у Марины, уже держали кисти наизготове.

На исходе пятнадцати минут на его теле не осталось ни сантиметра незакрашенной кожи: где не хватило красок, использовали мякоть фруктов.

А Блэк к тому времени отыскал наконец свою студентку-философёнка. Неспешно приблизился к ней, любуясь нарядом девушки. Что он принял за длинное вечернее платье оказалось кофейным сари с золотой каймой: знай он раньше, распознал бы её безошибочно. Она собрала длинные тёмные пряди в жгуты и уложила в виде улитки. Маску надевать не стала — прикрыла лицо дупаттой. Стояла у столика с закусками и бойко обсуждала происходящее с представительным мужчиной лет пятидесяти.

— Свобода одного человека, — расслышал Блэк, — заканчивается там, где начинается свобода другого, если верить русским мыслителям. Но по-настоящему начинаешь понимать смысл этой фразы лишь когда каждое твоё действие обретает серьёзный шанс обернуться против тебя.

— А я вам говорю, это всего лишь вопрос времени, — отвечал её собеседник. — Весь эксперимент насмарку! Марина позировала шесть часов. Шесть! А здесь что можно успеть за пятнадцать минут?

— Сказала бы я, что, — обронила случайная гостья в зелёном бархате и прошествовала мимо, мрачно улыбаясь. Очевидно, лелея в душе горькие воспоминания о скоротечности некоторых услад.

Алан присоединился к говорящим и, верный образу, спросил на французском:

— Не желаете поучаствовать в инсталляции? Испытать таким образом веяние свободы и времени воедино.

Мужчина пригладил седеющие виски.

— Покорнейше благодарю, я уже вышел из возраста анархистов. Но, надо признать, сегодняшний вечер стоит того, чтобы отразить его на холсте. С вашего позволения.

Он поднял бокал выдохшегося шампанского и удалился.

— Это и есть сари? — уточнил Алан вполголоса.

Нала повернулась к нему, узнав ленивый и вкрадчивый тон, выдававший его с лихвой.

— Oui. Подарок бабушки. Вдвоём выбирали. В Лондоне не так уж много мест, где можно появиться в подобном наряде, так что благодарю за приглашение, Ален.

Блэк усмехнулся:

— Прошу тебя, не коверкай имена на французский манер. Дурная школьная привычка.

— Может, ты объяснишь мне, для чего мы вообще говорим по-французски?

— Конспирация. Дама желает вина?

— У дамы сухой закон. Личный выбор.

— Который мне импонирует. Прошу.

Он протянул ей руку и подвёл девушку к столу с предметами для перформанса.

— Тогда выбирайте ваш инструмент, творец.

Нала поглядела на него в недоумении.

— Зная тебя, я могу предположить, что ты нарываешься на арт-скандал.

— Искусство почти никогда не обходится без скандала. Ты угадала: пришло время добавить красок на холст.

Прежде чем подойти к экспонату, Алан обернулся и оглядел зал. Поппи стояла в компании двух мужчин, пытавшихся увлечь её живым разговором, но слабо преуспевающих в задуманном. Обоих не составило никакого труда опознать. Слева — Лео Гревилл, наследник текстильной империи, финансист с лицом ангела и мозгом спекулянта. Только он мог нацепить такой выпендрёжный салатовый костюм и ломаную золотую цепочку. И потом: хоть бы вынул гербовую серьгу из правого уха. Справа — Рафаэль Дюмон, кудрявый француз с британскими корнями, историк и реконструктор. Человек, который знал, кто с кем возлежал при дворе Людовика XV, и мог это доказать. Чем он, судя по всему, сейчас и занимался, непрестанно поправляя белоснежную манишку и одёргивая края жаккардового пиджака, расшитого золотой нитью.

Блэк усмехнулся и невольно бросил взгляд на часы: его гостья угодила в занятную компанию. Согласно его подсчётам, должно было пройти не больше пяти минут, прежде чем собеседники сделают белокурой незнакомке нескромное предложение, включающее l’amour a trois. Он им уже не завидовал.

— Как успехи? — спросил Алан, обойдя стол.

Девушка нервно скомкала край дупатты.

— Не бойся. В этом ведь самое ядро философии. Выбери, что бы ты сотворила с мужчиной, если бы он не мог тебе отказать или возразить. А потом сделай это.

— Не вижу, чтобы ты торопился действовать, — возразила Нала.

— Так и есть. Я не тороплюсь. Ожидаю достойную модель.

Акцент на последних словах заставил её вздрогнуть.

— Уж не надеешься ли ты сделать что-то со мной, если я окажусь на витрине?

— А ты догадлива. Да, это входит в мои планы, не скрою. И видишь ли, Нала… — его рука опустилась на её оголённое плечо, — у меня, как ты помнишь, сохранилось одно неизрасходованное действие, которое я вправе потребовать от тебя. Так что-либо ты возьмёшь что-то сама со стола, либо я выберу за тебя.