Чтение онлайн

— Громче, — требует он. — Тебя едва слышно.

Где-то по соседству бьют посуду, судя по шуму и звону. Она не замечает. Она просит громче. Почти умоляет.

— В рифму. На итальянском.

Она хочет спросить, почему — а именно, какого дьявола?! — но не находит слов.

Рифм тоже.

— Затрудняешься? Тогда повторяй.

Le notti son lunghe per chi soffre d'insonnia,

Ma deliziose per chi le condivide…

Он требует повторять слово в слово и следить за произношением. Если собьётся — начнёт сначала. Слегка ослабляет пальцы, сомкнувшиеся на горле, чтобы ей было легче говорить.

…Fra lenzuola che odorano di sudor e colonia,

Abbandonandosi ai piaceri proibiti.

Пальцы перемещаются с шеи на грудь, стискивают её немилосердно, но терпимо.

Percio tu dovresti alzare la voce —

Il mondo ascolta solo quello che grida…

— Громче, кому говорю! Почему я слышу себя больше, чем тебя?

…Soddisfando la bestia con gemiti dolci

Esprimendo la fama per passioni della vita.

Теперь он опускает руку ей на бедро, ягодицу, сопровождая последнюю строчку шлепком.

— Хорошая девочка.

Возня за стенкой, кажется, прекратилась. Если она вообще была. В моменте «здесь и сейчас» всё как-то уж слишком причудливо переплелось.

***

Наконец он действует так, как ей нужно, и как ей нравится. Он методичен, тактичен, ритмичен. И измеряет всё — вплоть до её дыхания.

Когда она срывается, когда хочет ещё — он не даёт. Напротив, он отступает. Молча. Вне её поля зрения — так, чтобы она не видела, каков будет следующий шаг. В грозовом облаке тишины ощутимы две вещи: её желание и его контроль.

И вот тут начинается второй акт.

Подчинение.

***

— Встань, — говорит он. — Сядь на кровать. Повернись. Смотри мне в глаза. — Встаёт напротив, кладёт её руку себе на бедро, свою ладонь — ей на затылок и продолжает: — Делай, что следует. И не отводи взгляд.

Она подчиняется. Не потому, что он сильнее неё. Не потому, что имеет высшее право ею распоряжаться. А потому что он тоже прекрасно это осознаёт и всё равно позволяет себе действовать по своему усмотрению.

Она знает: в других обстоятельствах он мог бы сломать, мог бы унизить, мог бы заставить бояться. Но даже тогда он бы выбрал другое. Подчинение через страсть и зависимость — тонкую, как шёлковая удавка на горле.

И в тот самый момент, когда Поппи решает: всё, он дошёл до края, он отстраняет её. Ждёт, пока она восстановит дыхание. Смотрит сквозь неё — долго, мучительно. Без слов, без движения.

А затем сам завершает начатое — всего лишь парой резких движений, каждое из которых даже отдалённо не напоминает жалкие потуги ручного труда.

— Я хотел бы сказать, что это было ради тебя, — произносит он наконец, не меняясь в лице, отстранив её руки, потянувшиеся стереть жаркие белые капли с губ и с груди, — но это было ради меня.

***

Только это ещё не конец — всего лишь начало третьего акта.

Он кладёт её на кровать — бережно, словно раненую. Сам вытирает лицо батистовым платком: касается не просто кожи, а того, что под ней. Тканью, пальцами, губами, телом. Делает это так, будто её резали, пытали, мучали, и теперь он — тот, кто залечит.

Он не спешит, но и не затягивает действие. Вписывается в её ритм, но делает его своим. И когда их дыхание совпадает, и всё внутри пульсирует в ответ, он наклоняется к её уху и произносит:

— Ты хотела просто потрахаться? Нет, Поппи. Я не просто трахнул тебя — я переписал твою версию себя. И ты это знаешь.

Тогда она наконец расслабляется, обмякает всем телом и произносит далёким, не своим голосом:

— Торн, ты дикий псих.

***

Понедельник, 24 октября 2016 года

Утром Поппи всё же спросила, что за дурацкие стихи ей пришлось читать ночью, и пожурила себя, что из тысячи вопросов, вертевшихся на языке, первым оказался именно этот.

Блэк изогнул бровь.

— Дурацкие? Прости, конечно, это не Петрарка и уж подавно не Данте Алигьери — но я не потерплю, чтобы мои экспромты называли дурацкими.

— Перевода, я так понимаю, не будет? — уточнила она, заваривая утренний кофе — осунувшаяся, бледная, в его рубашке, облегавшей её будто бы за ночь отощавшее тело как саван. Такая же спесивая, как и всегда, такая же деревянная кукла — но сквозь белый хлопок отчётливо проступали чернильные вензели на лопатке.

Он прокрался на кухню, как кот — босиком, на мягких лапах, пригладив рукой шевелюру. Сел на край табурета, заговорил отстранённо:

–

Ночи длинны для тех, кто мучим бессонницей,

И восхитительны для тех, кто их разделяет —

На простынях, пропитанных потом, парфюмом,

Увлечённые запретными наслаждениями.

–

Так что тебе должно возвысить голос —

Мир внимает лишь тем, кто кричит,

Услаждая зверя сладкими стонами,

Выражая жажду низменных страстей.

–

Поппи долго не отвечала, и вообще делала вид, что не слышала. Лишь когда она подала гостю чашку, наклонилась и заглянула ему в лицо.

— Что я и говорю: дурацкие стихи. А почему на итальянском-то? Ещё бы сказал, на латыни!

— И сказал бы, — ответил он как человек, желающий скрыть, что обижен на оскорбление. — Но латынь больше подходит для церковных и судебных чертогов. В более интимных обстоятельствах надлежит пользоваться смягчённой версией.

Поппи устало откинулась на спинку стула, выражая своим видом, что это было самое «смягчённое» за вчерашнюю ночь. Выглядела она так, будто её затянуло под киль сухогруза, выплюнуло в кильватер, высушило на солнце и вышвырнуло на эту кухню, дав милостиво прикрыться рубашкой. Но глаза её поблёскивали клиническим восторгом, а руки дрожали не только от пережитого, но и от предвкушения грядущего.

«Пусть предвкушает, — ухмыльнулся Блэк. — Я ведь только начал шоу».

Он откланялся, едва чашка опустела. Оделся споро, как в армии. Рубашку оставил на память и у двери обронил: