Чтение онлайн

С: Согласно той же самой Лофтус, вероятность искажения памяти резко возрастает с повторным задаванием наводящих вопросов.

Р: Рюкерль, долгое время возглавлявший ЦОЗУЮ, привёл случаи открытого манипулирования свидетелями со стороны следователей, так же как и со стороны частных информационных центров. В некоторых случаях Оппиц и Рюкерль (оба — представители обвинения) отметили, что на свидетелей оказывали влияние организации узников, среди которых была скрытая коммунистическая Ассоциация жертв нацистского режима[1039].

С: Хм, это даже забавно. Учитывая все те методики задавания наводящих вопросов, которыми пользовался ЦОЗУЮ, этот орган был, по сути, не чем иным, как гигантским учреждением по манипулированию свидетелями.

Р: Представляете, к каким манипуляциям должны были прибегнуть все те прокуроры, полицейские, организации узников и информационные центры, чтобы даже сам Рюкерль почувствовал себя обязанным подвергнуть критике это недостойное поведение! Но это ещё не всё. Адвокат защиты Латернзер сообщает о том, что свидетели на Освенцимском процессе могли, ещё даже до начала процесса, рассказывать свои истории в средствах массовой информации и даже в информационных брошюрах для свидетелей, специально печатавшихся по такому случаю; так что непредвзятые и объективные свидетельские показания были попросту невозможны. Кроме того, за многими свидетелями пристально наблюдали различные организации и частные лица, что также способствовало формированию у них предвзятого мнения[1040].

Поскольку следствие нередко проходило крайне тяжело, обвиняемые находились под арестом в ожидании суда от трёх до пяти лет, а иногда и больше; при этом их постоянно допрашивали.

С: Это очень утомляет.

Р: И противоречит правам человека.

Так же как и Нюрнбергский процесс, большинство более поздних процессов над «нацистскими преступниками» превратились в показные судилища. Многим подозреваемым сразу же предъявляли все мыслимые и немыслимые обвинения, сотни свидетелей давали уличающие показания, тысячи зрителей на всё это глазели, а средства массовой информации трезвонили об этом по всему свету. Ни одно из этих дел не было подтверждено какой-либо судебно-медицинской экспертизой. Следующий отрывок из приговора, вынесенного на Освенцимском процессе во Франкфурте, является символом этой чудовищной халатности: «У суда не было почти никаких возможностей для обнаружения доказательств, которые доступны на обычном суде, расследующем убийство, для создания подлинной картины того, что действительно происходило на момент убийства. У него не было трупов жертв, протоколов вскрытия трупа, заключений экспертов о причине и времени смерти; у него не было никаких следов убийц, орудий убийства и т.д. и т.п. Изучение показаний очевидцев было возможно лишь в редких случаях»[1041].

С: Ну, они хотя бы признали свои недостатки.

Р: Да, но они даже не попытались исправить данную ситуацию. Они могли, например, вызвать в суд свидетелей-экспертов, чтобы проверить: а) какие следы утверждаемых преступлений должны были остаться и б) какие из этих следов могут быть найдены. Однако это сделано не было. А когда один-единственный немецкий судья имел смелость оправдать обвиняемого ввиду того, что улики, представленные в качестве доказательства предполагаемого преступления, были недостаточны даже для того, чтобы по правовым канонам установить, что данное преступление вообще имело место, немецкий Верховный федеральный суд отменил оправдательный приговор, дав возмутительное объяснение, что суд ничего не сделал для того, чтобы проверить, что утверждаемое преступление действительно имело место[1042]. Но ведь это ни разу не было сделано ни одним немецким судом над мнимыми нацистскими преступниками. И подобное отсутствие доказательств совершения преступления нисколько не беспокоило Верховный суд ФРГ, когда подсудимым выносился обвинительный приговор.

Те немногие свидетели-эксперты (не по юридическим или историческим вопросам), которые выступали на процессах над «нацистскими преступниками», исследовали не сами преступления, а вопросы о надёжности человеческой памяти или вопрос о том, если собака породы сенбернар может сегодня быть любящей, а завтра — жестокой.

С: Вы что, шутите?

Р: Отнюдь. Это имело место на Треблинском процессе, на котором свидетели дали противоречивые показания насчёт собаки коменданта лагеря Курта Франца по кличке Барри[1043].

Не считая этих единичных случаев, заключения экспертизы составлялись исключительно историками, которых, впрочем, нисколько не заботила историческая (не)точность свидетельских показаний. Ибо, в противном случае, это могло привести к весьма нежелательным для них результатам. Нет, историки эти помещали расследуемые «преступления» нацистов в общий контекст официально предписанного, чудовищного образа Третьего Рейха, создавая тем самым такую судебную атмосферу, в которой подсудимые представали не иначе, как дьяволом во плоти, живым воплощением самого зла[1044].

С: Так вот какими методами перевоспитывался немецкий народ!

Р: Да, причём это признаётся даже на официальном уровне. Например, сей факт был признан Фрицом Бауэром, прокурором на Освенцимском процессе[1045], или Берндом Науманом, репортёром на Освенцимском процессе от «Франкфуртер альгемайне цайтунг». Последний написал, что Освенцимский процесс имел «этическое, общественно-воспитательное значение»[1046]. А коммунист Герман Лангбайн, «серый кардинал» за судебной сценой, дал следующий комментарий: «Особый элемент в этих уголовных процессах — их политические последствия»[1047].

Адальберт Рюкерль, в свою очередь, написал, что «прояснение» преступлений национал-социалистов имело «всеобщую политическую и историческую значимость, далеко выходящую за рамки уголовного расследования как такового» и что «совместные результаты исторического исследования и уголовного расследования таковы, что они оставляют в сознании человека с улицы такие вещи, какие он должен хорошо запомнить ради его же собственного блага — неважно, насколько неприятны они могут для него быть»[1048].

Немецкий традиционный историк Вольфганг Шеффлер весьма настойчиво намекает на то, что процессы над «нацистскими преступниками» должны постоянно быть в центре внимания общественной жизни, поскольку они имеют дело с вопросом о существовании немецкого общества[1049]. А согласно другому немецкому традиционному историку, Петеру Штайнбаху, процессы над «нацистскими преступниками» вносят значительный вклад в дело формирования немецкой идентичности[1050].

С: Освещение этих событий в средствах массовой информации должно было быть соответствующим, то есть очень широким.

Р: Вы абсолютно правы, причём это происходило вопреки изъявленной воли большинства немецкого населения. Но, как известно, непослушного ребёнка бьют до тех пор, пока он не станет слушаться. Воспитательная роль СМИ, изобличённая как крайне недемократичная, была подчёркнута многими авторами[1051]. Более чем сомнительное качество освещения данных событий в СМИ (к сожалению, крайне типичное для многих средств информации) было продемонстрировано австрийской газетой «Нойес Остеррайх», прокомментировавшей свидетельские показания на одном из судов над «нацистскими преступниками» следующим образом: «Всё то, что обвиняемый не может опровергнуть, явно имело место, как бы невероятно оно ни звучало»[1052].

С: То есть, доказывать нужно не вину обвиняемого, а его невиновность. Очень любопытно...

Р: На средневековых процессах над ведьмами такой подход к доказательствам назывался «probatio diab'olica» — «дьявольское доказательство».

Из международных откликов на эти садо-мазохистские немецкие процессы стоит отметить международное обращение за 1978 год, в котором был сделан призыв не позволять нацистским преступлениям терять силу за давностью их совершения[1053] — и это после того, как немецкий закон о давности уголовного преследования уже дважды продлевался исключительно для того, чтобы преследование мнимых нацистских преступлений длилось чуть ли не до скончания века[1054]. В этой связи Лихтенштайн отмечает, что в 1979 году, во время дебатов по этому закону, Симон Визенталь распечатал на многих языках открытки с протестом и распространил их с просьбой переслать их по почте правительству ФРГ[1055]. Штайнбах был совершенно прав, когда описал дебаты по этому закону в немецком Бундестаге как один из самых значимых моментов в истории немецкого парламентаризма^ 056]. Конец этому безумию был положен лишь в 2004 году, почти через шестьдесят лет после окончания войны, когда решением Верховного федерального суда Германии уголовное преследование дряхлых девяностолетних стариков было юридически запрещено[1057].

С: Но ведь это означает, что отныне нацистские преступления, за которые никто не был наказан, нельзя будет исследовать.

Р: А для того чтобы исследовать исторические вопросы, судьи и не нужны, скорее наоборот. С этим согласны даже некоторые официальные историки: «Процессы, которые проводятся для того, чтобы предоставить историкам доказательственный материал, — дурные процессы, тревожно граничащие с показными»[1058].

Случай с Карлом Вольфом, бывшим генералом Ваффен-СС, показывает, сколь сильным было политическое влияние на эти процессы. В 1964 году Вольф предстал перед мюнхенским судом по обвинению в соучастии в убийстве 300.000 евреев. Во время этого процесса, основывавшегося исключительно на косвенных уликах, свои показания дали примерно 90 свидетелей. Лишь трое из них обвинили Вольфа. Суд, состоявший из трёх профессиональных судей и шестерых присяжных, не был уверен в том, что Вольф виновен, и медлил с вынесением решения. Размышления длились целых восемь дней. Наконец 30 сентября 1964 года был вынесен приговор. Незначительным большинством всего в один голос Вольф был приговорён к пятнадцати годам тюремного заключения. И вот как суд пришёл к своему решению: