Чтение онлайн

«В течение десяти недель Вольф заявлял в суде и ещё раз подчеркнул это в интервью с [немецким журналом] «Нойен бильдпост», весной 1974 года: «Я не знал, что там должны были убивать евреев». Суд, однако, ему не поверил. Будучи «глазами и ушами» Гиммлера, он не мог не знать, какая судьба ждала евреев. [...]

Согласно Норберту Кельнбергеру, присяжному на том процессе, приговор был вынесен большинством всего в один голос. Кельнбергер и некоторые его коллеги не были уверены в том, что Вольф виновен. Однако судья Йорка сделал особое ударение на том, что это — политический процесс, что весь мир следит за судьями и что поэтому они просто обязаны осудить Вольфа.

Согласно Кельнбергеру, Йорка заявил, что их не должна беспокоить судьба обвиняемого. Всё равно через год-два его выпустят»[1059].

Прошло, однако, пять лет, и Вольф по-прежнему находился за решёткой. Тогда Кельнбергер решил публично заговорить об этом показном процессе: «Весной 1969 года бывший присяжный Кельнбергер с удивлением обнаружил, что Вольф по-прежнему находится за решёткой в [тюрьме] Штраубинге. Он вспомнил слова [судьи] Йорка, сказанные тем в 1964 году, и решил с этим что-то делать. [...] Кельнбергер решительно заявил [викарному епископу] Нойхойслеру (и остальным): “Если через четыре-шесть недель Вольф не выйдет на свободу, я начну говорить и устрою юридический скандал!”»

Вскоре после этого Карл Вольф был-таки отпущен из тюрьмы Штраубинг на свободу по состоянию здоровья, однако немецкие власти могли отменить это решение в любой момент.

С: Они, наверно, хотели убедиться, что Вольфу не придёт в голову никаких глупых идей — например, высказаться в СМИ.

Р: Да, наверно. Из этого случая ясно видно, что на решения судей влияли не улики, а государственная основа современной Германии. Учитывая, что на этих процессах ни разу не было представлено судебно-медицинских отчётов о предполагаемых преступлениях и что документов, которые можно было бы использовать против обвиняемых, практически не было, большинство обвиняемых было осуждено лишь на основании свидетельских показаний. К сведению принимались даже показания, основанные на слухах.

С: Но ведь ненадёжность этих показаний уже вошла в легенду! В большинстве стран подобные показания вообще запрещены.

Р: Только не в Германии. А на обсуждаемых здесь процессах они использовались весьма часто, что было признано даже в приговоре, вынесенном на Освенцимском процессе во Франкфурте: «Вне всякого сомнения, существовала опасность того, что свидетели будут от чистого сердца описывать в качестве своего личного опыта то, что в действительности было сообщено им другими людьми, или же то, о чём они всего лишь прочли после своего освобождения в книгах и журналах, описывающих истории из Освенцима и доступных в большом количестве»[1041].

С: Выходит, судьи осознавали стоящую опасность?

Р: Да, но не более того. Применявшийся на этих судах метод (чем больше свидетелей утверждает одно и то же, тем более достоверным это считается) весьма сильно напоминает метод средневековых процессов, когда обвинительное утверждение могло быть опровергнуто только семью оправдательными утверждениями, и наоборот.

С: Но ведь это не имеет ничего общего с современным правосудием!

Р: Это так. И раз уж мы уже затронули методы средневековых процессов над ведьмами, позвольте мне немного развить эту тему. Между процессами над ведьмами и процессами над «нацистскими преступниками» можно провести и другие параллели. Например, утверждаемым преступникам в тех и других случаях не разрешалось покоиться в мире даже после их смерти. Тела подозревавшихся в колдовстве выкапывались из земли, огораживались или разрубались на куски. Телам «нацистских преступников» также не давали покоя. Их извлекали из земли для опознавания (взять, например, шумиху, поднятую вокруг останков Йозефа Менгеле), а средства массовой информации неоднократно сообщали о «чудовищах», лежащих в таких-то могилах. Кроме того, как столетия назад, так и после Второй мировой войны рассматривавшиеся преступления считались очевидными.

С: Колдовство считалось очевидным?

Р: В средние века существование дьявола, колдовства и ведьм считалось настолько же очевидным[1060], каким сегодня считается «факт» совершения нацистских преступлений. Все попытки защиты отвергнуть или проверить эту «истину» или поставить под сомнение «общеизвестные факты» (например, при помощи судебных доказательств) отвергаются в Г ермании и многих других европейских странах даже без рассмотрения предложенных доказательств. Подобные ходатайства о допущении доказательств считаются обычными способами по затягиванию процесса[1061], а середины 90-х годов адвокаты, слишком рьяно отстаивающие своих клиентов (например, путём подачи ходатайств о предоставлении «отрицающих» доказательств), преследуются в Германии в уголовном порядке, в соответствии с решением немецкого Верховного федерального суда: «Тот, кто в качестве адвоката защиты на процессе о возбуждении масс подаёт ходатайство о предоставлении доказательства, отрицающего геноцид против евреев, совершённый при национал-социализме, тем самым совершает преступление согласно §130 Ш Уголовного кодекса»[1062].

Этот немецкий закон объявляет вне закона «отрицание холокоста». Это ещё одна параллель с процессами над ведьмами, на которых представители защиты, не соблюдавшие достаточную дистанцию от своих клиентов, могли быть обвинены в колдовстве или в сотрудничестве с ведьмами. Преступления, в которых обвинялись подсудимые, считались самыми гнусными, какие только можно вообразить: сегодня говорится об «уникальности» немецких преступлений, а столетиями назад использовался термин «crimen atroix» — «жестокое преступление». И в средние века, и в наши дни подобные «преступления» (или их отрицание) карались в уголовном порядке, если о них доходило до сведения властей. При этом даже не нужно было обвинения в совершении преступления. Судебная система могла и даже была обязана не следовать обычным процессуальным нормам — взять хотя бы создание центральных организаций по «охоте за нацистами», назначение политически благонадёжного персонала, слепое принятие всех обвинительных показаний и отказ в проведении судебно-медицинских экспертиз.

И тогда, и сегодня для того, чтобы сделать обвиняемых покладистыми, поначалу использовались пытки, но и тогда, и сегодня эти методы были со временем заменены более изощрёнными, психологическими методами дознания и длительным, изнурительным содержанием под стражей во время следствия. Все детали мнимых преступлений записывались и определялись в официальных книгах и предписывались в качестве абсолютной истины (тогда это был «Молот ведьм», сегодня это — официальные учебники истории). Все доступные средства информации следили за тем, чтобы рассказы об этих преступлениях распространялись по всему свету, так чтобы все знали, о чём идёт речь. Поэтому как столетиями назад, так и после Второй мировой войны все свидетельские показания были сильно похожи друг на друга, часто — вплоть до деталей, так что третьи стороны думали, что заявления стольких, независимых друг от друга, свидетелей обязательно должны были соответствовать истине, какими бы невероятными они ни были.

И в средние века, и в XX веке многие свидетели давали показания анонимно. Нередко свидетели обвинения, которые в суде должны были поклясться на библии, что будут говорить правду, получали за свои услуги щедрое вознаграждение. Их показания, как правило, критично не изучались. Они не подвергались перекрёстному допросу со стороны адвокатов. Даже если их уличали в клятвопреступлении, они всё равно за это не наказывались. Явно противоречивые, бессмысленные или заведомо невозможные заявления не считались ненадёжными — ни в средневековье, ни в наши дни.

Зато те свидетели или обвиняемые (как столетиями назад, так и в XX веке), которые отрицали преступление или своё участие в них, наказывались за своё упорное отрицание ещё сильнее, поскольку они якобы не желали сознаться в своих дьявольских деяниях, показать своё раскаяние и отречься от дьявольщины. Каждый обвиняемый знал, что единственным способом получить пощаду со стороны суда было признание вины, так что даже в тех случаях, когда пытки не применялись, признания встречались весьма часто. Во многих случаях (как в средние века, так и в наши дни) обвиняемые пытались получить снисходительность или даже купить себе свободу, сотрудничая с судом и обвиняя третьих лиц.

В средние века вещественные доказательства утверждаемых преступлений принимались крайне редко и неохотно, а в наши дни они всегда отклоняются. Даже если можно было показать, что лица, якобы убитые обвиняемым, находятся в добром здравии или же умерли естественной смертью, судей это, как правило, не впечатляло.

И в средние века, и в веке двадцатом адвокатам защиты нельзя было ставить под сомнение преступление как таковое, и они должны были демонстрировать стандартный, общепринятый взгляд на обсуждаемую тему, если сами не хотели предстать перед судом в качестве обвиняемых (чуть ранее я об этом уже говорил). В средневековье адвокатам защиты лишь изредка предоставляли доступ к судебным документам, и они не могли общаться со своими клиентами с глазу на глаз — точно так же, как и на процессах, имевших место в первые годы после Второй мировой войны.