Чтение онлайн

в) во время своего пребывания в ФРГ данные свидетели на каждом шагу сопровождались служащими коммунистических секретных служб и правительственных органов, в том числе и в зале суда, чтобы удостовериться, что никто из них не станет отклоняться от официальной партийной линии[1067].

С: То есть сначала была написана официальная история лагеря, а затем свидетельские показания были подогнаны под нужную картину.

Р: Можно даже не сомневаться, что целью составления Освенцимским музеем хронологии Освенцима было подогнать свидетельские показания, которые затем будут даваться во Франкфурте, под историческую картину, заказанную Москвой или Варшавой. Им нужно было убедиться, что никому из свидетелей не взбредут в голову глупые идеи — например, сказать что-то хорошее о злобных немцах. Самый большой интерес в отображении Освенцима как ада на земле имела, прежде всего, Польша, так как «преступление века», будто бы совершенное немцами в Освенциме, служит для Польши моральным оправданием за выселение и массовое убийство миллионов немцев из восточных германских земель и присоединение одной пятой территории Германии. Таким образом, происходившее в те годы было не только попыткой стран восточного блока морально подорвать Западную Германию, но и попыткой стран, участвовавших в этой этнической чистке, сохранить награбленное.

Факт обработки свидетелей коммунистическими правительственными органами был признан даже немецким традиционным журналистом Берндом Науманом, который на Освенцимском процессе во Франкфурте был корреспондентом «Франкфуртер альгемайне цайтунг». Методы стран восточного блока Науман назвал инквизицией[1068].

Нам пришлось ждать до 2004 года, чтобы получить кое-какую информацию о методах, применявшихся властями социалистических стран для подготовки своих свидетелей к даче показаний, так же как о том, почему этим свидетелям не доверяли. В 1962 году, на подготовительной стадии Освенцимского процесса, коммунистические власти Чехословакии приговорили Ладислава Низнанского к смертной казни за то, что во время Второй мировой войны он будто бы убил в Словакии 164 человека. Но, поскольку Низнанский после войны эмигрировал в Западную Германию, они не смогли привести приговор в исполнение. В 2001 году, однако, власти Г ермании возобновили его дело. И вот что тогда произошло, согласно немецкому журналу «Фокус»: «Один из свидетелей, принимавших участие в процессе 1962 года, заявил, что следователь угрожал ему пистолетом. Другой свидетель сообщил, что он дал обвинительные показания против Низнанского «под психологическим и физическим давлением». Ян Холбус, ещё один свидетель обвинения в 1962 году, заявил на допросе в 2001 году, что ему пригрозили, что «он покинет эту комнату ногами вперёд», если не даст нужных показаний»[1069].

Не стоит забывать, что в то же самое время в Чехословакии, Польше и других коммунистических странах те же самые власти готовили свидетелей к даче показаний во Франкфурте!

С: Не ведь у вас нет никаких доказательств того, что во Франкфурте происходило то же самое. Как-никак, коммунистические власти попросту могли опасаться, что их свидетели сбегут на Запад и запросят там политического убежища.

Р: Вы правы, прямых доказательств у нас пока что нет, но уже сам факт того, что такие методы применялись в других случаях, заставляет нас серьёзно задуматься.

Так или иначе, но Герман Лангбайн, главный архитектор этого гигантского обмана, радостно отметил, что, несмотря на раскрытие крупномасштабных манипуляций над свидетелями, немецкие суды всё равно не ставят под сомнение надёжность этих свидетелей[1070].

С: То есть вы хотите сказать, что раскрытие этих манипуляций никак не повлияло на решение судей?

Р: Именно так. Когда Верховный федеральный суд Г ермании отклонил ходатайство ряда адвокатов защиты о возобновлении дела, он заявил, что для отмены приговора нет никаких оснований, даже если предположить, что эти манипуляции действительно имели место[1071]. Такова давняя традиция немецкой судебной практики: не принимать никаких апелляций по делам, в которых рассматривались нацистские преступления и в которых подсудимые были осуждены.

Зато к свидетелям защиты судьи относились с точностью до наоборот! Любой, кто ничего не знал о гипотетическом преступлении, считался бесполезным свидетелем, поскольку либо он находился не в том месте не в то время, либо его память якобы оставляла желать лучшего. Случай с Готфридом Вайзе, в прошлом — охранника в Освенциме, хорошо задокументирован в этом отношении. Вайзе удалось представить гораздо больше свидетелей защиты, нежели прокурорам — свидетелей обвинения. Однако все свидетели защиты либо не были вызваны в суд, либо же их показания (вопреки их содержанию) были интерпретированы судом как обвинительные или отклонены как не относящиеся к делу, ибо, как утверждали судьи, только обвинительные показания могли пролить свет на преступление^072]. Адвокат защиты, немец Юрген Ригер, сообщает, что один суд презрительно отверг показания двух свидетелей защиты, заявив, что он не может понять, зачем этим свидетелям нужно было лгать[1073]. Немецкий еврей Йозеф Гинсбург, выступивший на нескольких процессах в качестве свидетеля защиты, пишет, что ему регулярно угрожали и даже применяли против него физическое насилие[1074]. Бывший узник концлагерей Поль Рассинье, основоположник ревизионизма холокоста, о котором мы говорили в начале нашей книги, намеревался свидетельствовать на Освенцимском процессе во Франкфурте в пользу обвиняемых и сообщить суду об общих условиях, царивших в немецких лагерях во время войны. Однако немецкие власти отказались предоставить ему въездную визу, и ему так и не удалось выступить во Франкфурте.

К тем свидетелям защиты, которые во время описываемых событий не находились в концлагерях или гетто, судьи, как правило, относились с недоверием. Если они не могли припомнить жестокости, о которых говорили свидетели обвинения, или же и вовсе их отрицали (именно это, как правило, и происходило), то их объявляли ненадёжными свидетелями и называли отвратительными и отталкивающими. Поэтому им либо вовсе не разрешали давать клятву, либо обвиняли в лжесвидетельстве[1075]. Лихтенштайн рассказывает о случае, когда таких свидетелей всем скопом обвинили во лжи и лжесвидетельстве, пригрозив им арестом; впоследствии некоторые из них действительно были арестованы[1076]. Он приводит ответ судьи одному свидетелю, который открыто заявил, что он говорит правду и ничего, кроме правды: «Вы будете наказаны за эту правду — я вам это обещаю»[1077].

На Освенцимском процессе свидетель Бернхард Вальтер, чьи показания отличались от тех, которые хотело услышать обвинение, а также судьи, был арестован и продержан под арестом до тех пор, пока он не изменил свои показания[1078]. Все эти действия судей, разумеется, не могли не запугать свидетелей.

Или взять, к примеру, свидетелей защиты со «стороны преступников» (то есть лиц, принимавших то или иное участие в политических или военных операциях Третьего Рейха), немцев по национальности, которые хотели давать показания на иерусалимском процессе Адольфа Эйхмана в пользу обвиняемого. По прибытии в Израиль им угрожали немедленным арестом, так что они держались подальше от судебных заседаний[1079]. Причина этого состояла в том, что в Израиле любого бывшего члена СС или любой другой аналогичной организации могут запросто арестовать и провести над ним показной суд.

Дилемма, стоявшая над немецкими свидетелями, находившимися во время войны «за заборами лагерей или гетто», была хорошо показана бывшим председателем немецкого Центрального совета евреев Хайнцем Галинским, который потребовал, чтобы всех бывших охранников концлагерей подвергли уголовному преследованию в ускоренном порядке за то, что они были членами террористической организации[1080]. «Охотник за нацистами» Адальберт Рюкерль назвал это требование справедливым, но, к сожалению (!), неосуществимым. Впрочем, он и многие другие сделали вывод, что любой чиновник Третьего Рейха, имевший хоть малейшее отношение к «холокосту», одной ногой уже находился за решёткой, поскольку свидетели, движимые ненавистью, нередко видели в таких людях преступников уже из-за одной только занимаемой ими в то время должности. Лангбайн посвятил целую главу точке зрения, изложенной многими бывшими узниками, согласно которой все эсэсовцы были воплощением зла[1081]. Кроме того, он заявил, что любой «переживший холокост» является вечным обвинителем всех немцев[1082]. В свете всего этого не удивительно, что лишь немногие свидетели защиты, состоявшие в своё время в СС, СД, Вермахте и полиции

Третьего Рейха, имели смелость давать объективные, непредвзятые показания, поскольку любой свидетель обвинения мог запросто затянуть петлю на их шее, учитывая редкий дар таких свидетелей к выдумыванию всевозможных обвинений.

Если же свидетели защиты слишком увлекались и имели смелость утверждать, что о газовых камерах им ничего не известно, или же и вовсе отрицали их существование, то их, в лучшем случае, объявляли ненадёжными свидетелями. А судьи могли их запросто оскорбить. Но зато послушайте, как сильно менялся тон судей в тех редких случаях, когда бывшие эсэсовцы делали «признания»: «Ценный свидетель, один из немногих, который подтверждает то, что всем и так уже известно»[1083].

С: Но если это всем и так уже давно известно, зачем тогда вообще были нужны свидетельские показания?

Р: В этом-то и вся суть: вина обвиняемых уже заранее считалась доказанной. Единственной целью всех этих процессов было распределить вину и определить соответствующее наказание.

Учитывая вышесказанное, положение подсудимых было практически безнадёжным. Они были мишенью лютой злобы и ненависти со стороны свидетелей обвинения и средств массовой информации. Может показаться настоящим чудом, что в свете вышеописанных условий подавляющее большинство обвиняемых отрицало какое-либо участие в утверждаемых преступлениях и пыталось обвинить кого-нибудь другого — например, умерших или исчезнувших сотоварищей. С другой стороны, они, как правило, не отрицали преступления как таковые; учитывая, что эти вещи считались «общепризнанными фактами», любая такая попытка лишь бы уменьшила их надёжность в глазах судей. Заявления, которые обвиняемые делали в своё оправдание, истолковывались судом и обвинением как попытки уйти от ответственности; подобные ситуации встречались довольно-таки часто, поскольку многие обвиняемые прибегали к всевозможным уловкам и ухищрениям, чтобы отмежеваться от места и времени совершения предполагаемого преступления, и удавалось им это далеко не всегда. Тем не менее, подобную тактику (нередко обречённую на провал) можно легко понять, так как у подсудимых не было никакой возможности отрицать само преступление.

Некоторые подсудимые упорно отрицали свою вину до тех пор, пока с ними не случался сердечный приступ, нервный срыв или истерический припадок. Обвиняемых часто охватывало возмущение от бесстыжей лжи, которую рассказывали свидетели. Даже после того как их осуждали и приговаривали к длительным срокам заключения, а некоторых — и к пожизненному заключению, большинство из них всё равно продолжало упорно отрицать свою вину, что совершенно необычно для преступников данной категории. Угрызения совести, раскаяние, осознание своей вины — всё это явно было им чуждо, в отличие от «нормальных» преступников. Даже в тех немногих случаях, когда вина всё же признавалась, имело место странное раздвоение восприятия: преступники раскаивались не от чистого сердца и не были готовы смиренно искупить свою вину; вместо этого они продолжали возлагать вину на других людей, придумывать различные оправдания для рассматриваемых поступков и жаловаться на совершённую по отношению к ним несправедливость. Для того чтобы хоть как-то объяснить вопиющее противоречие между жёстокостью будто бы совершённых преступлений и внешней безобидностью обвиняемых, был придуман термин «банальность зла».